Когда я приехал в Пулково меня беспокоил только один вопрос; чтобы меня пустили в салон самолета с гитарой. Жесткого кофра для инструмента таких размеров как моя Musima Rekord не бывает, и я вынужден пользоваться мягким чехлом, даже в поездке.
Я летел французской авиа компанией Air France. У стойки регистрации не по-русски вежливая стюардесса сообщила мне, что в связи с изменениями правил безопасности рейс задерживается, и я могу не успеть на самолет в Америку в Париже . Но, убедительно заверила заоблачная дива, компания организует специальный транспорт в аэропорте имени Шарля де Голля для быстрейшего трансфера меня и еще пяти пассажиров, следующих тем же маршрутом. По новой для нас чисто западной демократической традиции мне были предложены альтернативные варианты, типа смены компании и даже даты. Но, вспомнив пословицу о смене лошадей, отказался. Я не особенно беспокоился, так как до моего первого концерта в Нью-Йорке оставалось еще почти двое суток.
Мы действительно опоздали, и на пересадку оставалось всего 20 минут. Никто co специальным транспортом нас не встречал. К сожалению, я не знал какой чудовищный лабиринт представляет собой аэропорт де Голля. Когда я и мои спутники добрались до терминала нью-йоркского рейса, самолет уже улетел. Все, естественно, расстроились. В офисе компании нам сообщили, что мы сможем улететь только завтра. Это ставило меня пусть не в безвыходное, но тяжелое положение, так как я должен был прилететь за пару-тройку часов до концерта с Гари Лукасом, и мне пришлось играть уставшим и обалдевшим от перелета. Видимо, это была одна из причин, почему мне, с моими авангардистскими приемчиками, не удалось приспособиться к жестяной традиционно фолковой гитаре Лукаса, и концерт получился несуразным.
Нас пообещали поселить в одной из гостиниц, окружающих аэропорт де Голля сотнями, дали талоны на питание и даже телефонную карточку. Более того, нам поставили визу на 24 часа, ведь чтобы добраться до гостиницы, нужно было покинуть аэропорт и ступить на землю Франции.
Я рисовал себе, как брошу вещи в гостинице, и помчусь в Париж просто погулять ночью, а утром вернусь к рейсу. Но, это оказалось наивной иллюзией.
Для начала мы прождали три часа в ожидании визы. Я не смог дозвониться до Дэвида Гросса, чтобы попросить его не встречать меня в аэропорте Кеннеди.
Получив визу мы пошли к выходу, где останавливались курсирующие между отелями автобусы. Было уже около десяти вечера, я устал и был порядком раздражен. Моя ночная прогулка по Парижу рисовалась мне все менее и менее реальной. Простояв около часа мы вынуждены были констатировать, что приходят автобусы всех отелей кроме нашего. Сначала я подумал, что мы ошиблись выходом, но, когда появились другие желающие добраться до «нашего» отеля, я успокоился. Погода испортилась, стало довольно холодно, и все происходящее потеряло привкус романтики. Меня подмывало пойти в офис Air France и хорошенько поскандалить, но я боялся пропустить автобус, справедливо полагая, что придется ждать еще столько же. В конце концов, после двух с половиной часов ожидания, взбешенный, я отправился ругаться с администрацией. Это было роковое решение. Именно в этот момент автобус пришел и он был последним и единственным до следующего утра.
В результате я спал, если это можно назвать сном, на полу перед офисом Air France, написав груду возмущенных петиций. Я сдавал эти петиции в каждом отделении компании надеясь, что, несмотря на отсутствие регистрации моих писулек, западные люди все таки прочтут их и предпримут какие то действия. Так я считал всю жизнь. Надо же надеяться, что где-то есть лучший мир.
«Спать» на холодном каменном полу аэропорта было не реально. Никаких специально предусмотренных для подобного случая мест я не обнаружил. Единственно приемлемой оказалась ковровая дорожка перед офисом компании, она хоть немного предохраняла от холода пола. Люди смотрели на меня в недоумении. А что мне было делать? Ходить восемь часов? Я плюнул и улегся, положив под голову гитару. Вероятно я выглядел как беженец, которых сытые французы видят только по телевизору. Они полусочувственно, полупрезрительно поглядывали на меня, мгновенно отводя глаза или формально улыбаясь. Для меня же это была легкая прогулка. Окружавшие меня работники аэропорта и редкие пассажиры даже по своим теликам не видели места, в которых мне приходилось спать за последние 25 лет.
Валяться на полу было довольно неудобно и, главное, скучно. Я, в общем-то, получил тот минимум, который хотел выжать из ситуации. Приключение! Пусть маленькое, но все же лучше чем тупо дрыхнуть в сомнительной гостинице. Нецивилизованно, негигиенично, нерационально? Наплевать! Единственное, что мне оставалось сделать, это раскрасить ситуацию какой-нибудь выходкой, что я и сделал, накрывшись плакатом, на котором написал «AIR FRANCE MADE A TRAMP OUT OF ME!»…
Прошел месяц наполненный концертами, интересными встречами, музыкой и, естественно, пластинками. Я возвращаюсь домой. Я устал от Нью-Йорка, Америки и вообще Запада с его рационализмом, непривычно непроницаемыми для русского характера, привыкшего к халяве и коррупции, законами. За этот месяц я успел соскучиться по нашему беззаконью, разгильдяйству и упованию на авось, которые лишь побочные явления православной и, глубоко религиозной, идеи «жизни по совести». С позиции православного человека «на западе» вообще в бога не верят.
Мы стоим около часа в очереди на взлет в JFK, я, вспоминая прошлый перелет, нервничаю и спрашиваю слегка голубоватого французского стюарда, не опоздаем ли мы.
Мы опережаем график! - восторженно сообщает мне он. Оказалось – врет, как и большинство из тех, с кем мне пришлось общаться в компании Air France. Итак, мы опаздываем на самолет в Питер, меня пускают по кругу, как и месяц назад, только я уже стреляный воробей. Я ору, крою их матом, оскорбляю их национальное достоинство и вообще безобразничаю по полной программе. Причем делаю это с удовольствием и не теряя контроля над собой, с холодной головой. Когда же они грозят полицией, я повергаю их в шок, с восторгом завопив, что именно этого я и хочу больше всего. А что еще делать? Скучать в отеле? Когда они понимают, что я не шучу и с радостью проследую куда надо, я мгновенно получаю все, что полагается: отель, ужин-завтрак, телефонную карту (две) и провожу вечер в изучении французской жизни по десяти бесплатным телевизионным каналам у себя в номере.
За это время узнаю, что умер Филипп Нуаре. Очень жаль! Его «Старое ружье» прошло когда-то с большим успехом в наших кинотеатрах. Отмечаю, что музыка на ТВ весьма гламурна, хотя по телеку все гламурно. Вижу пару откровенно gay клипов, где все как будто так и надо. На примере Шарлотты Гинсбур очередной раз удостоверяюсь, что на детях выдающихся людей природа берет тайм аут. Замечаю, что в отличие от Америки, где если красивая белая баба, то обязательно русская или вообще славянка, француженки очень даже ничего. Хотя в их привлекательности больше сексуальности и умения себя подать, нежели «животной красоты». Про Ирак ни слова, видимо в этом полагаются на Штаты, где, кстати говоря, никто даже близко не представляет себе, что надо делать, ни республиканцы, ни мало отличимые от них демократы. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление после речи Буша. Зато вовсю крутят какого-то «бывшего» комитетчика, якобы отравленного радиацией и на чьих похоронах присутствуют все чеченские поп звезды Лондона во главе со своей патронессой Редгрейв. Мне легко все это потреблять, так как дома у меня нет телевизора уже третий год, и на пару-тройку часов меня хватает.
Утром в буфете за завтраком, окруженный бесконечным количеством азиатов (как и везде), я выбираю типичного француза и беру себе точно то же самое, что и он, копирую все его действия. То есть наслаждаюсь типичным французским завтраком. Например, выясняю, что круассаны надо макать в кофе. Очень вкусно!
Лечу домой с удовольствием. В Пулково оказывается, что одна коробка из моего багажа прилетит только завтра, и как выясняется завтра, почти уничтоженная дождем и парижскими грузчиками. Ну да бог с ними, это не может сделать мое отношение к ним хуже, чем оно уже есть. Наши неторопливые и важные таможенники безуспешно пытаются слупить с меня за превышение лимита ввозимого в страну груза, но, когда узнают, что я везу виниловые пластинки, в частности Deep Purple, со спокойной душой пропускают меня бесплатно и без взяток!
Здравствуй Родина! Я люблю тебя!

Алексей Плюснин
25 декабря 2006