Вступление

Ритм - неотъемлемая часть жизни любого человека. Ещё даже не родившись, он уже чувствует сердцебиение матери, отсчитывающее первые секунды его существования. Таково мнение специалистов, и мы не будем с ним спорить, отметим лишь, что даже сердце самой добропорядочной и любящей матери бьётся с предельно простой артикуляцией: "бум-бум... бум-бум..." Более интересные ритмические структуры, возникающие в результате различных форм сердечной недостаточности, здесь, к сожалению, рассматриваться не будут.

А интересовать нас будет отношение к ритму прежде всего европейцев, ведь они так и не смогли эмансипироваться от примитивного сердцебиения матери и на всю жизнь сохраняют фетишистскую привязанность к равномерным размерам (от 1/4 до 1/1). Стоит взять любую неевропейскую культуру, чтобы убедиться, насколько далеко она шагнула вперёд в освоении природы ритма. Чем же вызвано беспросветное засилье простейших четвертькратных ритмов?

Точные измерения и апокалипсис

Вечное стремление европейцев объяснить устройство мира выражается, с одной стороны, в заметном ещё с античных времён желании соизмерить и категоризовать видимый и невидимый миры, а с другой - в христианском учении с его помешательством на конце света. На поле битвы этих антагонизмов (рациональное и иррациональное) и возникла такая типичная для всей европейской культуры трусливая заносчивость, требующая на протяжении всей истории превращать любые конфликты извне в грандиозные и разрушительные эксцессы, а затем распространять их последствия на весь прочий мир.

Человек эпохи пост-пост-пост-модерна при всём желании не мог уйти от христианского самосознания слишком далеко - две тысячи лет ожидания Страшного суда сделали свое дело, стигматизировав его на неопределённый срок. Это хорошо тем, что по крайней мере оправдывает бесцельность существования, направляя все сомнения в одно русло. Ежедневное ожидание самого ужасного наводит на мысль о том, что страх приносит удовольствие (пусть даже несколько импотентного свойства), ну и смерть, само собой, тоже - почему бы и нет?

К этой апокалиптической тривиальности примыкает и мания максимально точного измерения расстояний, весов, скоростей, объёмов и т.д. Но прежде всего всем хотелось измерить время, разгадать его тайну. Незадолго до этого, во времена позднего средневековья, в Европе (где же ещё?) были изобретены механические часы, тут же взятые на вооружение духовенством для повсеместного оповещения населения в окрестности колокольни, который час пробил. Так что неудивительно, что на трубе гамбургского крематория до сих пор красуются часы с заметной издалека надписью "Один из этих". Имеется в виду смертный час, разумеется.

Помни о смерти с помощью метронома

Механические часы измеряют время несравнимо точнее, чем использовавшиеся до этого песочные и солнечные часы. Однако скоро возникла потребность измерять не только часы и минуты, но и секунды, и даже еще более короткие промежутки времени. Призыв "memento mori" зазвучал с частотой непрерывного стаккато, радость перешла в бешенство. Часы привели в движение древний континент, поскольку в той же мере, в какой они способны показывать прошедшее время, становится совершенно ясно, что и оставшееся время неотвратимо убывает.

Измерительная горячка добралась наконец в начале XIX века и до музыки: изобретенный Й.Н.Мельцелем метроном позволил однозначно определить шкалу темпов. Иными словами, подобно тому, как изобразительное искусство материализуется в пространстве благодаря площади, музыка нуждается во времени как среде существования. Таким образом с помощью метронома, этих часов с переменной скоростью хода, принцип "memento mori" был воплощён и в музыкальном времени. В свете секуляризации и начала эпохи Просвещения это событие хоть и не умышленно, но всё-таки оказалось очень и очень дальновидным. Европейская музыка, веками строящаяся на мелодии в гораздо большей степени, чем на ритме, попадает к началу века двадцатого под влияние неевропейских взглядов на природу ритма, которые она в отсутствии субстанции смогла ассимилировать (усвоить) лишь частично. Пусть появившиеся в результате формальные композиторские ухищрения (как в серьёзной, так и в развлекательной музыке) смотрятся как гротеск, зато весьма и весьма "точный".

Смерть и порядок

Первое прямое следствие измерительной горячки - патологическая любовь к порядку. В серьёзной музыке метроном и сложная нотная запись шагнули далеко вперёд; усталые мозги плодили искусственную музыку, транспортировавшую измеренную смерть во всех мыслимых направлениях, а имперская мания величия приписывала ей значимость истины в последней инстанции, как музыкальной, так и эстетической. Примитивные формы народной и танцевальной музыки (позже также ставшие частью развлекательной музыки), как и прежде, ориентировались исключительно на простейший такт часового механизма или материнского сердца. Смертная тоска, вызывающая непреодолимое желание танцевать обратно в лоно матери, уходит в пустоту; и что ещё остается, кроме другой возможности исчезновения - смерти, которая, с одной стороны, пугает, а с другой даёт долгожданное освобождение от земной юдоли? С каждым тактом рассчитанной музыки становится яснее, что цель всё ближе.

Марш, этот саундтрэк к смерти, безумно похож на некоторые виды современной танцевальной музыки. И циники не упустят случая привести в пример бесконечные празднества в бункере Гитлера: в едином ритме бравурной музыки сражающиеся солдаты и сластолюбивые тела сливались в общую массу и исчезали бесследно под общим девизом, повторяя до самого конца: "порядок, порядок превыше всего!"

Жизнь из-под палки

Это остроумная метафора, давшая название альбому группы Der Plan, даёт хорошее представление о том, каким целям служит современный потребитель музыки. Если вспомнить слова из песни 50-х годов ("Это ритм, с которым каждый должен вместе быть"), открывается поистине ужасающий сценарий: эвфемизм, которым на самом деле является попытка связать ритмические телесные реакции с законами природы, уже давно изжил себя! Поведение подогреваемой децибелами танцующей толпы всё больше становится похожим на колонию каторжников, из которых барабанной дробью выколачивается производительность труда. С той только разницей, что у каторжника нет возможности остановить такт; сегодня же миллионы добровольно лезут в хомут и рады преклонить голову перед диктатурой ритма. Безмозглые сгустки плазмы готовы прожить жизнь из-под палки, лишь бы превратиться в сподвижников своего деспота. Стоит ли нам их жалеть? Нет.

Радость смерти (вместо заключения)

Не хочется применять иностранных слов в названии главы, поскольку они запятнаны исторической необходимостью. Раз уж вся жизнь не что иное, как подготовка к смерти, хочется сделать эту смерть длиною в жизнь как можно более приятной во всех отношениях. А если смерть не избавит от смертной тоски, то тогда приберечь силы для того, чтобы воспользоваться полной свободой выбора. Эта свобода действий очень важна, потому что именно из нее произрастает вариант самоубийства (см. Е.М.Чоран, "Имевшим несчастье родиться"). Если её отнять и не позволить выбрать, когда и как воспользоваться этим вариантом, то недалеко и до убийства. Стоит также пронаблюдать, достаточное ли количество эндорфина выделяется в единицу музыкально сегментированного времени в теле леммингов, чтобы они могли по-прежнему радоваться смерти? Гераклитово "panta rhei" означает как в философском, так и в практическом смысле противоположность сегментированию времени. Должно быть, это распространяется и на музыку?