Философия сохраненного звука
Заметки скептика

Виниловый век кончился. Ой ли? Всё возвращается на круги своя. Вот и ламповые усилители вновь ласкают взор “довоенным” дизайном. И виниловые диски снова в ходу. Отвергнутое возвращается в нашу жизнь, хотя мы постоянно находимся в поисках всё более совершенного.

Но верно ли мы понимаем совершенство? Меня убеждают, что чистые, рафинированные звуки, льющиеся из АС, это аналог естественного звучания, что они призваны дать мне ощущение живого дыхания концертного зала. А я почему-то сомневаюсь. Системы совершенны, но... Рыба гибнет в дистиллированной воде... Умные люди давно обходят молчанием этот вопрос и не пытаются доказать слушателю, что за стенками переменной плотности акустических систем “Аres Aries”, например, прячутся невидимые дирижеры, скрипачи и гобоисты. Не правильнее ли (крамольная мысль) вместо того, чтобы видеть во всем этом навязчивое стремление “приблизить натуру”, взглянуть на описываемый процесс как на явление самостоятельное, самодостаточное эстетически и морально? Тогда всё становится на свои места. И нелепым кажется утверждение, что век грампластинок закончился, а цифровая запись — это новая ступень в развитии звукозаписи. Нет, не ступень. И не эпоха. Тогда — иная фаза. Даже разновидность процесса; явление внутри явления, называемого звукозаписью, которое, будучи призвано имитировать живое звучание, по сути остается яв-лением самостоятельным, со своими законами и критериями.

Всякая система стремится к самодостаточности. Однако, став самодостаточной, она всё же стремится к идеальному. Но природа не знает идеального, она сама — идеал для нас. Возможно, в силу своей непознаваемости. Николай Бердяев предупреждал: “Не путайте прогресс с эволюцией”. У прогресса есть цель. Цели же эволюции нам неизвестны. А что касается смысла... Вспоминается чеховский герой: “Вот снег идет — какой смысл?..” Цель не может быть бесконечной, иначе она перестает быть целью. Значит, однажды прогресс должен достичь некоей критической точки, что сравнимо с понятием “критической массы” (об этом написаны книги). Иначе говоря, цивилизация съедает самоё себя. А мы слушаем про эти “ужасы”, жуем бутерброды и — продолжаем совершенствовать пассатижи. Таков уж, видно, закон жизни — человек стремится повторить природу, и при этом непременно улучшить её. Вообще, заметим, суть всякой человеческой деятельности — воспроизведение. Человек научился летать — он подражал парящим птицам. Компьютерный программист пытается воспроизвести работу человеческого мозга. Критик воспроизводит (по-своему) описываемый предмет. Писатель, художник — картину мира. Музыкант — жизнь души и духа. Инженер-акустик пытается запечатлеть звук человеческого голоса, музыкального инструмента, ансамбля, оркестра... Но как компьютер никогда не станет мозгом, а писатель не превзойдет в описании жизнь, так аудиозапись никогда не станет живым исполнением. С этим надо смириться. Хотя наше стремление к идеальному остановить невозможно. Оно присуще нам от природы.

Об идеале в области звукозаписи много говорилось и до меня. Очень тронула статья Вадима Сергеева “В поисках эталона” (“АМ” № 4 (21) 98). Речь там, правда, идет об идеале в условиях тестирования, но проблема затрагивается та же. Так вот, В. Сергеев утверждает — и вполне справедливо,— что живое звучание не может быть эталоном для тестов. Слишком много примешивается сюда акустических, психофизических и прочих факторов, не дающих константы, не позволяющих получить выверенный эталон звучания. Разумеется, для тестирования тракта используется не живой звук, а звукозапись, но высокого качества. Проблема заключается в том, что и здесь — все тот же поиск “сходства законсервированных звуков с Ее Величеством Музыкой”. (Нарочно цитирую статью В. Сергеева, чтобы показать, что проблема не нова и давно тревожит умы.) “«Живой звук» стал не просто своеобразным фетишем, но, скажем сразу, недостижимой вершиной...”

Уважаемый г-н Сергеев прав — чистота долетающих до нас звуков зависит не только от нашего местонахождения в зале, но и от нашего самочувствия, и даже от настроения. Да, в Большом зале филармонии нелинейных искажений нет. Но взберитесь на хоры. Вы не только будете четче слышать медные духовые (ведь они будут как раз под вами), но вдруг услышите едва заметную фальшь (!) у тромбонов, колокольчиков. Едва заметную — всего на шестнадцатую или более тона. Самое интересное, что на деле никакой фальши нет, искажение создается движением столба воздуха, разогретого дыханием или летней жарой (если дело происходит летом). Можно привести еще более наглядный пример сильных естественных искажений: в ветреную погоду из динамика на пляже или на стадионе порой несется такое... (разумеется, я имею в виду чистоту тона). Голос певца переползает из си-минора в до-мажор, затем обратно — и притом за несколько мгновений. Это результат движения воздушных масс, температурных перепадов и т. п. Скажут — зачем же повторять у себя дома то, от чего надо избавляться. Цель стереосистемы — добиться чистоты, эталонности звучания. Но цели бывают разные. Лично мне греет сердце искаженная волна звука, а не кристально чистая. Таковы особенности моей психики, нервной системы, наконец, слуховой привычки. Кич? Аудиокич? Что я, собственно, имею в виду?.. Ведь у современного слушателя уже выра-боталась привычка к “стерильному” звучанию. Есть новая традиция и новая аудиокультура...

Нет, наше ухо не приучено к чистому звучанию. Рыба погибает в дистиллированной воде... Я убежден в том, что самые подлинные записи — это записи из зала. На магнитную ленту. Лучше сразу на “винил” через рекордер. Или на восковой валик. Скорее, скорее к “Веге-108”!

Когда-то мы, юные студенты, затаив дыхание слушали записи Фуртвенглера, Гилельса, Менухина из концертных залов... Это было как открытие Америки. Я бы и сейчас предпочел слушать именно эти записи, а не те, что были сделаны теми же Гилельсом и Менухиным в студиях, оборудованных современной аппаратурой. Тогда зал “дышал” на пластинке. Кто-то кашлянет, упадет номерок...

“Кашлянул — и остался в истории...”— шутили когда-то.

Что бы Фуртвенглеру кашлянуть...

Лет тридцать назад появилась любопытная теория-“фэнтэзи”. Некоторые отчаянные головы загорелись идеей воспроизвести голос Рембрандта (или Рублева, Петра I и т. п.). Не удивляйтесь. Эта фантастическая идея основана на довольно реальном предположении: звуковые волны оставляют след на всяком засыхающем или застывающем материале, например на масляной краске, на выкованном или отлитом из металла предмете. Согласно этой гипотезе, засохший мазок Рубенса, будучи обработан неким (пока воображаемым) звуковоспроизводящим аппаратом, по-зволит услышать голоса тех, кто находился в мастерской художника,— возможно, и самого мастера. Таким образом, любая картина в Русском музее, Лувре, Прадо — это великий хранитель ценнейшей информации, которую нам, увы, пока не извлечь. В Эрмитаже находится железный брус, собственноручно выкованный Петром Великим. Разумеется — и даже абсолютно точно,— что это не просто память о монархе. Этот кусок железа наверняка хранит уникальную информацию о нашем великом историческом деятеле. Он “помнит” звук его голоса, хохот и ругань, шум в кузнице... Мазок художника и изделие кузнеца несут энергетику своего создателя. А она, как утверждают мудрецы-эзотерики, остается в предмете вечно.

Не таким ли хранителем является виниловый диск? Хотя бы в силу свойств материала. Даже в случае, если запись на диск велась с магнитной ленты, в нем безусловно заключена энергетика тех, кто участвовал в его производстве. И уж кто тогда безусловно идеальный хранитель — так это первые восковые валики.

Является ли хранителем “цифра”— цифровая запись? Сомневаюсь. Тот, кто знаком с процессом преобразования звука при цифровой записи, поймет мой пессимизм по этому поводу. (Специалист знает, что при манипуляциях на записи порой приходится “сжимать” цифровой ряд — но ведь это уже потери в качестве!) Не потому ли так холодны чистые, совершенные записи современных мастеров? Можно идеально передать туше пианиста, тембр скрипки великого скрипача, но как передать его энергетику — то, что действует на нас в первую очередь? Меломаны знают, что и при записи на “виниле” качество исполнения часто теряется. Прежде всего у музыкантов, обладающих особенно сильной энергетикой, оказывающей решающее действие на слушателя. Такой силой отличались Рихтер, Микельанджели, Горовиц, Ойстрах, Мравинский. Сюда следует отнести и колоссов другого направления — королей джаза — Брубека, Эллингтона. Послушайте виниловые записи этих музыкантов — не то, не то! Мне довелось слышать всех этих артистов и вживую, и в записи. Разница огромная. Если в зале ты оказывался буквально придавлен к креслу, то при прослушивании записи отмечаешь совершенство игры и мастерство, понимаешь замысел, чувствуешь нюансы исполнения — безусловно ощущаешь силу и величие музыканта, но вовсе не захвачен. Не помню потрясений от прослушивания записей. А ведь это винил, материал, который умеет хотя бы частично сохранять энергетику. Однажды я сравнивал записи великого скрипача Минца, сделанные в цифровом режиме, со старыми записями великого Яши Хейфеца на “виниле”. Возникшее впечатление было резко в пользу Хейфеца. (Это, конечно, касается силы воздействия, а не достоинств игры. Сравнивать двух великих мастеров неэтично и непродуктивно.) Более того. Я слышал освобожденные от шумов, профильтрованные записи Шаляпина, Сарасате. Грустное впечатление... Трудно было узнать Шаляпина и нелегко — Сарасате. Правда, за эталон берешь старые шипящие записи, которые на слуху с детства. Но за этим шипением, за падающими номерками, за гудением валторн и тромбонов, забивающим скрипки и флейты,— жизнь зала, прежней студии, человеческая энергетика и — голос, неподражаемый голос... Многие старые записи действительно нуждаются в реставрации, они испорчены, они на грани исчезновения. Однако качество и направленность такой реставрации зависят во многом от вкуса и культуры звукоинженера.

И после этого говорят, что виниловый век кончился! Так ли? Я вижу, как некий меломан бережно и с любовью берет в руки черный диск и рассматривает его — нет ли пылинки?.. Он не обязательно коллекционер или собиратель раритетов. Вполне возможно, это просто искренний любитель музыки, чуткий слушатель и — да-да! — ценитель настоящего качества звучания. Он в состоянии приобрести если не супермодель типа “NAD 524” или “Panasonic DVD-H1000”, то хотя бы простой плейер для лазерных дисков, выпускаемых “Aiwa” или “Sony”. И все же предпочитает допотопный “винил”... Я тоже. Да и многие специалисты по части современного качества звучания, тестирующие современные аудиосистемы, признают, что на “виниле” шире частотная полоса, глубже звучание басов, что ощущение ауры концертного зала (когда слышны в том числе и посторонние шумы) вызывает чувство трогательной ностальгии, не всегда, возможно, осознаваемое слушателем, однако способствующее более осмысленному и эмоционально наполненному восприятию. Звук, запечатленный на виниловых дисках, становится порой воображаемым эталоном при разработке новых аудиосистем. У “винила” есть много достоинств, которые отсутствуют у современных средств звукозаписи. Так нам до сих пор не превзойти качеством звучания ламповых усилителей, которые нынче зачастую предпочитают транзисторным. Сегодня иные старые изобретения дают фору новым. Можно вспомнить, скажем, великолепные фотографии начала века, когда в фотоделе использовались серебросодержащие материалы...

И еще одно обстоятельство, позволяющее взглянуть на проблему, так сказать, с философской стороны...

Когда мы берем в руки диск или грампластинку, когда включаем усилитель, мы вступаем в некие вполне конкретные — и вместе с тем мистические — отношения с аудиосистемой. Причем взаимоотношения с миром грампластинок куда более сложны и разнообразны, чем те, что складываются с миром суперсовременных систем. Парадокс? Разумеется. Начнем с диска, носителя звука, с этого звена, связывающего слушателя и систему. Является ли раритетом сам по себе лазерный диск? Трудно сказать. Скорее, это овеществленный install, “размещение параметров” на безответном, безликом материале (пусть алюминиевый, пусть золотой слой!). Что же касается грампластинки, то она легко становится раритетом, будучи всего лишь пластмассой. Виниловый диск — это уже не просто звено между слушателем и аудиосистемой, но предмет внимания и даже любви. Это не просто хранитель информации, наподобие СD, но некий организм, со своим лицом, нравом, слабостями. Многое в виниловом диске радует душу и глаз. Цвет наклейки на старых пластинках начала века (черный или розовый), говорящий о классе записи, в глазах меломана имеет и эстетическое значение. Меломан расскажет вам об отличиях электрозаписи “Пишущего амура” (“Amour record”) от “His Master’s Voice”; пластинок “Zonophone record”— от “Telefunken”; о достоинствах одностороннего диска; о том, чем отличается обычный двусторонний диск от старого “гиганта”, хотя на слух различий порой практически нет. Для меломана многое значат толщина пластинки, теплота и цветовые нюансы материала; то, где берут начало канавки — в начале или в центре диска (были и такие грампластинки в 30–40 годы),— это важно еще и для качества, ибо влияет на частотную полосу звуков финальных, самых мощных и самых глубоких, аккордовых. А есть ли особые отличия между представителями отряда лазерных дисков, кроме традиционных технических параметров?.. Это вопрос.

Но самое грустное — мы нынче не наблюдаем того, что раньше, в “век винила”, было привычным явлением. Я говорю о взаимодействии механизма и человека на уровне эмоциональном. Сколько тепла и любви было в этом общении! А ведь если общение не основано на любви и уважении, оно много теряет. Меломан проигрывает “His Master’s Voice” непременно на старом фонографе, предпочитает пользоваться бамбуковой иглой... И это не столько забота о сохранности, сколько акт уважения. Возможно ли такое с цифровым диском? Увы, уходит момент душевного контакта. Прежнее отношение к механике было человечней... Одно дело — бездумно нажать на кнопку, другое — заботливо опустить тонарм на милую старую пластинку... Кто-то скажет: ну, опустил тонарм — и услышал шипящее хрипение, слабое подобие голоса или фортепиано. А нажав на кнопку (или едва коснувшись ее), ты можешь очутиться в концертном зале... “У каждого из нас есть образец воспроизведения звука”,— сказал в интервью “АМ” Йозеф Мангер, глава знаменитой акустической фирмы “Manger Products” (см. “АМ” № 1 (24) 99). Herr Мангер изволил точно подметить свойство нашего слуха. Кое-кто слышит — и узнает за хрипящим фортепиано великого музыканта. Но вместе с тем скучает душой, а иногда испытывает и дискомфорт от стерильного звучания “идеальных” флейт, гобоев и валторн. Если же говорить об эффекте присутствия, тут и вовсе все зависит от воображения слушающего. Все дело в желании почувствовать вкус “живого” исполнения.

Почему возвращаются проигрыватели граммофонных дисков? Из уважения к меломанам? Не потакание ли это капризам избалованных любителей старины?

Нет, на наше счастье, с появлением звукозаписи два разных мира стали равно сосуществовать. С одной стороны — исполнитель: певец, гитарист, саксофонист... С другой — звуковое “клише” певца, гитариста, саксофониста... Между ними — Рубикон, то есть раструб рекордера или микрофон, аппарат Вельте-Миньон (система записи на перфоленту в начале ХХ века) или рекордер с пьезоголовкой, магнитофонный комплекс, “сидишник”, наконец. И все так же невозможно явление полной аутентичности. Хотим, чтобы звукоинженер воспроизвел для нас голос Элизабет Шварцкопф, Зары Долухановой? Серебристый звук саксофона Бена Уэбстера? Иосиф Гофман, конечно, поэт фортепиано и великий интерпретатор Шопена. Но не ждем же мы, чтобы он изобразил самого Шопена! Мир звукозаписи — мир особого искусства, это, я бы сказал, вообще новый вид искусства, родившийся вместе с первыми аппаратами Эдисона.

У нас лишь недавно стали указывать фамилию звукорежиссера на конвертах дисков. Владимир Горовиц и, к примеру, звукорежиссер С. Пазухин, Г. Петров или В. Копцов — эти имена и в самом деле должны по праву стоять рядом. Пазухин или Петров здесь — не имитаторы, в поте лица пытающиеся как можно точнее воспроизвести игру Горовица или какого-то там камерного хора. Пазухин — такой же худож-ник, как и великий Горовиц. Или как дирижер В. Минин. Звукозапись — искусство; только вовсе не искусство воспроизведения чужих достижений. Нет — это искусство вполне самостоятельное.

В конце концов, у звукозаписи куда более необъятные технические возможности для творчества, чем у пианиста, флейтиста или (не побоюсь сказать) литавриста. Ревербераторы, всевозможные преобразователи звука, приведшие когда-то к появлению электронных инструментов, эксайтеры, максимайзеры и т. д.— весь огромный набор эксклюзивных средств, не свойственных акустическому музыкальному инструменту. Но инженеры продолжают изобретать все новые и новые средства и совершенствовать акусти-ческие системы. Hi-Fi-Land — безгранична.

Зачем же продолжают выпускать проигрыватели для виниловых дисков, все совершенствуя их (хотя это по сути — парадокс)? Зачем нужны эти “допотопные” системы? В силу непревзойденных качеств виниловых пластинок? Да, но не только. Их производят еще и потому, что этот вид искусства не умер — и не умрет. Как не умер театр с изобретением кинематографа (хотя предрекали). Как не умерла фотография, когда появилось кино. Как не умерла реалистическая живопись с возникновением фотографии...

И граммофоны не устарели. Милые, славные, надежные. Они не могут устареть. В них — живая культура. Жизнь культуры. Пусть устарела “Вега-108”, и теперь наше ухо и глаз радуют милашки вроде “Kuzma Stabi S”, у которой нет даже корпуса, или мощные, с королевским дизайном и с королевскими же техническими параметрами, “Pluto” и “Transrotor” стоимостью в несколько тысяч долларов... Принцип жив. И живуч. Вряд ли кто-нибудь сегодня наденет пару поблескивающих галоштупорылов, выпущенных “Красным треугольником” в приснопамятном 1948-м. Ищут что-то посовременнее. Так вечны туфли, пальто. Так вечны средства транспорта. Нет, не устарел граммофон, не устарела старая вини-ловая грампластинка.

А может, время и не всесильно?

Юрий Кружнов

¹ Э. Ф. Хладни (1756–1827) — основатель экспериментальной акустики. Фигуры Хладни — фигуры, образуемые скоплением мелких частиц сухого песка вблизи узловых линий на поверхности колеблющейся пластинки (1787).— Ред.