Творческий Союз АПозиция

Питер Хэммилл - Adam's Conviction / Убеждение Адама

Питер Хэммилл - Духовое Ружье / Air Gun (из книги "Убийцы, ангелы, изгнанники")

Питер Хэммилл - Adam's Conviction / Убеждение Адама

Ее руки покоились на зеленом сукне стола, сжимая набор тех карт, в которых, как говорят некоторые, удача скорее скрывается и открывается, чем выигрывается или проигрывается.

- В каком смысле?-спросил он.-Я хочу сказать, мне известно, что существует этот конфликт--его руки делали широкие движения над картами, где ее уверенно метались от одной к другой в узких треугольниках интуиции, логики, причинности--между высшей и низшей сущностями, но что еще?

- Это что-то постороннее, это не зависит от какой-то конкретной карты или расклада. Я не знаю, говорить ли вам и как это, в самом деле, сделать, но- просто ощущение от этих карт настолько сильно и я не думаю, что испытывала что-либо подобное прежде. Я не могу высказать вам это понятными словами- Я не могу этого объяснить обычным толкованием.

- Ну, что бы это ни было, если вы видели это- Скажите мне, и я скажу, дошло ли до меня.

- О, сомневаюсь. Ладно, думаю, я должна вам сказать,- она замолкла, собираясь с мыслями в поисках отправной точки.- Ну, как я сказала, в соответствии с картами по их номинальному достоинству, вам живется и будет житься хорошо,-не считая конфликта между вашими высшей и низшей сущностями. В телесном и ментальном планах не должно быть ничего, кроме удовлетворения; в духовном-тоже, в тех пределах, в которых вы хотите, или которые вам нужны. Но есть какая-то тень, какое-то изменение. -Это много больше, чем то, что означала бы, скажем, Башня, если бы выпала,-она жестикулировала кончиками пальцев,-вместо Умеренности, всех этих Чаш. У меня на самом деле нет слов, только ощущение, и я не могу показать вам это на картах в точности. Тем не менее, оно есть. Вы живете жизнью наслаждения и изобилия, но без убеждений.

Она посмотрела через стол на Адама. Это было странное мгновение, странная обстановка для него, и ему было тяжело выдержать ее взгляд с чем-либо вроде серьезности, которой, как казалось, этот взгляд требовал. Женщина была далека от любого образа гадалки, которые он составлял ранее. Он не ожидал увидеть, да и не увидел шали, хрустального шара или чего-нибудь настолько чрезвычайно театрального по своей природе. Но он все же предвкушал некое чувство потустороннего, некое чуждое качество; возможно даже какую-то мрачную сексуальность- женщину, которая знает, которая видит, которая заставляет увидеть. Но в ней не было ничего такого, ничего кроме обычного: ее конформистские одежды, ее поддельный жемчуг, ее пышная прическа, ее комната в пригороде, дешевые украшения и волоконные лампы. Ее и ее окружение с трудом можно было представить менее мистическим.

Не то чтобы он и сам был особенно склонен к мистике; он не назвал бы себя верующим в духовные и психические материи. Вообще-то, он ни верил, ни отрицал ничего, чему у него не было бы непосредственных доказательств. Его разум был скорее разумом отшельника, чем исследователя: скорее ощущал ветер, чем небо. Ветер слов подул на него в ходе довольно несерьезной беседы с другом, рекомендации, чтобы он пришел и увиделся с этой исключительной женщиной, которая истолковала бы его карты. В то время он скучал, бездействовал, поэтому последовал предложению. Так он обнаружил себя здесь, лицом к лицу с обыкновенной женщиной и ее необыкновенными словами.

К этому моменту он уже запутался и на самом деле вообще не понял, о чем говорила женщина. Но под ее серьезным взглядом решил, что должен попытаться понять.

- Но я искренне отдаюсь моей работе, моему досугу, всем моим занятиям,-произнес он,-Я вправду верю в свою жизнь- Не знаю, что вы имеете в виду.

- Да, вы верите в свою жизнь,-ответила она,-и вы проживаете ее целиком. Я не говорила, что это не так. Извините меня, слова не- но вот правильное слово: у вас в вашей жизни не было убеждений. Нет, не говорите ничего. Я вас не критикую. Вам не нужно оправдываться или защищаться передо мной; только перед собой. Я просто говорю вам то, что вижу и чувствую в картах- это вы должны найти этому осмысление.

- Извините,-сказал Адам. Он действительно сожалел: он чувствовал себя, как если бы провалил какое-то испытание, как если бы-довольно смешно-подвел женщину.- Я понял все предыдущие части толкования, но эта, кажется, выше моих сил. Я не уверен-

- Да, вы не уверены; я думала, что так и будет. Но все же этот разрыв как-то присутствует.

Последовала неловкая пауза, и он поднялся со своего места.

- Послушайте, я знаю, это для вас трудно,-вздохнула она, зажав руки между коленями.-С одной стороны, вы хотите категорически опровергнуть все, что я сказала; с другой, вам хочется защитить мои чувства и притвориться, что вы со всем этим согласны. Поверьте мне, я встречала много дураков, и многие люди относятся ко мне, как к дуре. Я не думаю, что вы дурак. Ни один из тех вариантов, над которыми вы размышляете, не хорош. Вы пришли сюда, чтобы истолковать свои карты; это нелегко, это связано с обязанностью. На мне лежит обязанность истолковать их правильно. На вас, если вы не дурак, лежит обязанность не просто слушать- попытаться услышать что-то для себя.

Да, он взвешивал те два варианта, и был почти готов избрать легкий путь, уйдя под невнятные выражения признательности, от которых отрекся бы, едва оказавшись за дверью. Он начал испытывать неудобство и хотел унести ноги от порога, на котором себя обнаружил, ступень которого смутно осознавал, и которым был неясно испуган. Он пришел сюда из праздного любопытства; теперь, когда он был готов испытать дальнейшее просветление, хотя бы чтобы ускорить свой уход, женщина также блокировала его слова.

- Я вижу, мне нужно высказать это вам иначе,-произнесла она.- Это слишком глубоко, слишком привязано к вам, чтобы быть выраженным в любых обычных словах. Мне нужно быть более образной. Послушайте, я расскажу вам историю; я знаю, такой способ объяснения всего этого покажется странным, но верьте мне, доверяйте мне, это единственный способ, который я знаю. В конце концов, может быть, у вас появится вопрос, видение в вашем восприятии. У вас есть время?

Все возможные ходы были замечены и умело исключены. Выбора не было, было неограниченное время. Она пригласила жестом Адама пройти от стола к дивану; когда он расположился там, она сама уселась на краешек кресла. Он откинул голову на подушки и сосредоточил взгляд на потолке; он уже мог чувствовать, как ее взгляд устремился на него. На мгновение он подумал: "Может, это какое-то сексуальное-?", но потом она начала говорить из другого угла комнаты, и ее голос, ее спокойная уверенность привели его в полное внимание. Она говорила на тон ниже, чем обычно, и ее слова, хотя и обдуманные, монотонные, казалось, приходили к ней в тот самый момент, когда она произносила их. Он украдкой взглянул на нее: хотя ее глаза были направлены на него, они казались потерянными, унесшимися далеко, очарованными. И теперь он сам был очарован ее голосом, ее рассказом.

- Наступил мир, но в нем присутствует застой. Наступил мир, после лет бурь и войны; единство после разобщенности; надежда после отчаяния; любовь после универсальной ненависти. Приходят перемены; приходит смерть и оставляет перемены после себя. Мир был низвергнут; он восстанавливает себя и вновь становится единым целым. Люди земли объединились вместе; они храбро глядят в будущее. Этого самого по себе недостаточно.

Теперь, когда люди могут видеть, они должны взглянуть на каждого, и на свою разобщенность. Они двигаются в одной упряжке, с одной целью, но по разнящимся побуждениям. Люди могут видеть, но смотрят только на себя: они сопротивляются необходимости в подлинном единстве. Группировки и раздробленность войны все еще остаются занозами под кожей людей. Мир разрушен до основания, чтобы быть построенным снова; однако планы для него выносятся из старого мира. Все указывает на цикл, повторяющийся конец, крах. Надежда ясна, но люди осознают, что ликование исчезло.

Некоторые были довольны; те, кто господствовал в новом мире. Другим было все равно: тем, кто променял свою надежду на безразличие-удобный обмен. Иные не воздерживаются от действия. Они видели, участвовали в разрушении старого мира, помогали придать форму новому, желали его успеха. Они знают, что он уже несет семена собственного разрушения. Несогласие и расслоение уже начались. Те, кто это видит, выбирают решительные действия. Убежденные в собственной правоте, они предпочитают разрушить, но не допустить упадка.

Они выбирают голосованием мужчину и женщину из своих рядов. Они воплощают те ценности и достоинства, к которым стремился новый мир. Их жизни и интересы наиболее полноценны, их позиции наиболее чисты. Они те, кто с наименьшей вероятностью пронесет ростки разобщенности и раздора к другим. Этих двоих они посылают в безопасное место, чтобы начать мир заново. Себя и всех остальных на земле они уничтожают; выживают только те двое, которых они выбрали, чтобы заселить мир еще раз.

Она остановилась. Адам смотрел на нее в полутрансе и был почти удивлен тем, что ее голос все еще исходит от того же невзрачного, средних лет, среднего класса тела. Это тело все еще было напряжено; у голоса еще оставалось несколько слов.

- Есть вопрос, который каждый из нас должен задать, но мы никогда этого не делаем. Настало ваше время задать его о себе. Вы, Адам, могли бы вы быть этим последним и первым мужчиной? Достаточно ли вы удовлетворены своей жизнью, ее ходом, для этого? Будут ли последующие от вас поколения, носящие ваш отпечаток, вашу жизнь, хорошим, лучшим человечеством? Есть ли в вас убеждение, что ваша жизнь проживается в ее самом полном объеме и самом полном значении? Есть ли в вас убеждение в наследственности?

Он знал это. Он знал, что в конечном счете расценивал жизнь, как забавную игру; скорее что-то, во что он выбрал быть вовлеченным, а не то, с чем он звучал в гармонии. Он знал, что под поверхностной оживленностью и занятостью лежит пустое саморазрушение. Он знал, что был далек от безгрешности.

А она теперь была далека от той мощи-голоса, таинственной силы-которой была облечена всего мгновение назад. Она оползла в кресле, будто теряя силу и материальность с каждой секундой. Адам теперь был силен и жесток; по крайней мере, что касалось сжатия челюстей. Она попыталась сказать что-то: "Я-", но ее голос оборвался под его гранитным взглядом. Напряженные, неловкие минуты; затем каждый собрал в себе свою обычную личность, и это было время, самое время ему уйти.

Его шляпа и пальто. Она проводила его к двери и там задержала на минуту. На этот раз она говорила с настойчивым вопросом в каждом слоге, как если бы сейчас ей нужно было подтверждение: непредсказуемая пригородная домохозяйка.

Не было подтверждения, не было ритуальной благодарности; не было ничего, что он мог бы сказать. Он ушел, быстро и в гневе.

Гнев не длился долго. Адам увидел, или ему показали, что-то глубоко неверное в нем, и он решил изменить это. Однако он не тяготился-этого не было ни в его природе, ни в той, к которой теперь, как он чувствовал, ему нужно было стремиться. Несколько дней спустя он обнаружил, что направляется к тому другу, который порекомендовал ему гадалку.

Тот, конечно, спросил о его картах, но он дал только самый поверхностный из ответов. Он бы не сумел объяснить, что случилось, а его друг был бы неспособен понять это. Прежде эти двое были близки, хотя в Адаме и был всегда налет зависти по отношению к другому. Он казался таким заинтересованным, таким знающим, таким опытным во всем: в музыке, магии, науке, драматургии, психологии, фильмах, обществе. Но поле зрения Адама было теперь расширено его проникновением в странное внутреннее отсутствие интереса к жизни и существованию; теперь он видел, что в сердцевине бытия его друга,-где в нем самом было это полное безразличие-лежит пустая скука. Поэтому, чтобы не уменьшать ее, он умерил свое волнение и просто сказал, что его визит к женщине был стоящим.

В любом случае, его друга не сильно интересовали его переживания. Он, конечно, встречался с ней и сам; но он знал многих ясновидцев из разных слоев и областей. Единственная самобытность, которую он в ней нашел, заключалась, наверное, в несоответствии между ее пригородным образом жизни и ее карточными домиками. Возможно, это была та самая странность, из-за которой он послал Адама, признанного неверующего, к ней. Сейчас это его мало заботило.

Как всегда, в помещении был включен видеоприемник; Адам знал, он был оставлен работающим, чтобы даже когда в комнате ничего больше не происходило, с экрана в нее переходило ощущение вибрирующей активности. Это был один из новых каналов: постоянный поток событий, наблюдений, сообщений, одно неумолимо переходящее в другое. Это шло со всех сторон: круговорот нескончаемого страха и разрушения (такой политический, социальный и популяционный климат), мелочной агрессии и то и дело вспыхивающей войны. Протекание 2000 года совсем не заставило Человека попытаться сохранить больше себя: еще больше его жадности, его прожорливости, его жажды власти и личной изоляции- прежде всего, больше его в цифрах. Мир превратился теперь в скороварку; все еще не было предохранительного клапана, все еще не было конца пожирающему пламени, и не предвиделось. Чтобы он наступил, каждый сражался более яростно, чем когда-либо, за самосохранение и пространство для роста,-так, что не осталось никаких шансов на что-либо подобное. Со времени распада-во всеобщем хаосе-Организации Объединенных Наций в 1993 году не было даже видимости согласия или единства. Каждая страна теперь была сама за себя; и, поскольку все кроме военных космических программ было давно уже заброшено, суша, обладание землей стало первоочередной задачей. Поэтому каналы новостей были постоянно полны конфликтов, агрессии и бедствия- как раз та панорама, которая была нужна его другу, чтобы вымести призраков бездеятельности и скуки из своей комнаты.

Обычно тот выказывал лишь вялый интерес к экрану, но на этот раз Адам провел здесь только десять минут, когда что-то захватило внимание его друга, и он увеличил громкость. Речь обозревателя перешла из шепота в крик. Рассказ шел о новой оборонной системе, новейшей разработке правительства. В тот день, видимо, в дело было пущено гигантское силовое поле, опоясывающее линию побережья Британии. От Бекклза до Буда, от Саутгемптона до мыса Рат остров был запечатан за непроницаемым, невидимым барьером, непреодолимым для любой материи, изгибающимся со всех сторон, чтобы замкнуться в привязанной к земле точке в милях над страной. Ничто не могло теперь войти в Британию или выйти из нее, как и из ее спутников, островов Мэн, Гебрид, Нормандских, Ирландии. На экране новость приветствовалась, однако не было упомянуто ничего ни о работе системы, ни о каком-либо из последствий ее деятельности-хотя бы о том, что свобода граждан в очередной раз была урезана во имя их собственной безопасности.

Это был всего лишь дальнейший прогресс-или закат-мира; Адам не мог понять, почему его друг так возбужден. Как только сообщение закончилось, тот подскочил к полкам своей библиотеки и, после недолгих поисков, достал книгу. Бормоча под нос "Изумительно! Удивительно!", он выключил видеоприемник и вставил кассету в его лицевую панель, удерживая перемотку, пока не проскочил почти все страницы книги. Когда экран стабилизировался, на нем отобразилась страница с оттиском, несомненно, древним и, также несомненно, наиболее его интересующим.

- Я так и думал,-произнес он.-Разве это не странно?

- Старая штука- можно сказать, предсказание; очень необычное- Это из апокрифа "Рукописи Британии", хотя никто не может быть абсолютно уверен, что оно ей принадлежит. Есть только одна копия и очень мало кассет. Оно было найдено в развалинах Вестминстерского аббатства в конце прошлого столетия. Никто не знает даты его возникновения, ее нельзя установить даже углеродной датировкой. Этот обрывок-все, что у нас осталось от "Откровения д'Артура".

Адам, странным образом притягиваемый к тому, что было написано на странице, начал читать. Текст был на английском, хотя некая стесненность стиля, чуждый диссонанс между идеей и выражением, привели его к пониманию того, что это было переведено с другого языка. Сначала он подумал, что неизвестный переводчик, вероятно, приукрасил и романтизировал историю. Вскоре, однако, до него дошло, что это было не так: украшение оказалось на самом деле его противоположностью, выхолащиванием до главного; создавая впечатление избыточности, оно являлось в действительности необходимым для послания. Это не было обрывком-страница выглядела законченной, даже если она являлась шифром, частицей, кусочком головоломки. Это было переводом, да, но не с латыни, и ни с какого другого человеческого языка, звучавшего когда-либо. Это имело огромное значение; и это предназначалось для него. Он читал сейчас, как никогда не читал ранее.

"И тогда они построили стену вокруг страны, так, что никто не мог проникнуть сквозь нее, хотя стену нельзя было увидеть. И они не могли покинуть свою страну, как не могли войти те, кто хотел захватить их. И стена тянулась от берега до берега: где бы море ни встречалось с сушей, была стена. В стране наступил мир. Люди забыли все, что было прежде и все, что было снаружи, виделись и разговаривали только друг с другом.

Но тогда короли внешнего мира начали войну, и битва была столь ужасной, что суша содрогнулась. Почувствовав это, те, в стране, также начали сражаться. И суша зашевелилась от битвы, и земля с воздухом сами вступили в бой. Разрушились горы, а небо окуталось тучами. А потом растаяли льды на севере и на юге, и вода разлилась по миру, и затопила его. Тогда все в мире утонули, кроме тех, в стране за стеной, ибо вода не могла проникнуть за нее. Так люди Британии остались последними на земле.

Тогда с севера, из-за растаявших льдов пришел Артур, который, как было известно, должен был вернуться. Он был свободен ото льда, свободен войти в свою страну. Так он явился, на своих черных носилках, со своими слугами. Но он нашел людей в смятении. Они все еще сражались, но теперь жили в великом страхе из-за того, что случилось с другими странами на земле. Они знали, что никто за пределами их страны не мог выжить, ибо видели воду, вздымающуюся за щитом стены.

Но Артур полюбил людей и они сделали его королем. И он приказал им перестать сражаться и направил их к лучшей жизни. Наступил мир, и казалось, страна будет безмятежна всегда. Прошли годы.

Но потом Артур заболел, уколов свой большой палец отравленной колючкой, и умер. И люди были обеспокоены, и бродили они и разговаривали в страхе. И вскоре они разделились и вновь принялись сражаться, и страна увидела опустошение войны еще раз. Все стало у них так, как было до Артура и Потопа.

И случилось тогда, что они увидели, как вода спадает; и в эти дни они поняли, что вдалеке становится лед; и скоро на земле появятся страны, иные, чем их собственная.

И тогда многие из тех, кто был приближен к Королю, оглянулись на страну вокруг и увидели, что так быть не должно. Все было так же, как и встарь. Это не было той жизнью, которой они искали при Артуре. И тогда они решили, что Потоп и пришествие Артура, и надежды на мир, лелеемые ими, были ни к чему. Тогда в гневе и отчаянии они направились к берегам страны и там они разрушили стену, так, что вода хлынула внутрь и затопила все на своем пути. Так погибли последние люди на земле, последние люди Британии.

Но сначала те, кто запланировал это, отправили двоих из своих рядов прочь, мужчину и женщину. И они отправили их на высочайшее место на земле, где те были в безопасности от Потопа. И эти двое выжили, чтобы заселить землю".

Вот Адам в своей комнате, как это было в течение многих дней. Время прислушаться к каждому словечку в его мозгу-

Странно, но справедливо, что гадалка почувствовала и поняла, насколько важно ее сообщение; странно и справедливо, что все элементы стали на место благодаря мимолетным интересам моего друга. Способ, которым пришло знание, был гармоничен. Я гармоничен.

О, теперь нужно готовиться. Кто знает, когда придет катаклизм, какую форму он примет? Кто знает, какой человек выступит Артуром? Когда будет Потоп?

Но я знаю... моя воля растет, мои силы увеличиваются, моя уверенность не может быть сильнее- все это будет. Поэтому мне нужно создать из себя и своей жизни все, что я только смогу. Я зеркало. Когда я разобьюсь, осколки разлетятся по всей земле, каждый с моим отпечатком.

Я не могу быть совершенным человеком, но я должен попытаться быть совершенным собой. Со всеми нами то же самое, судьба, испытание. Но на мне лежит ответственность. Не только за себя самого, как у всех остальных; за все прошлое, настоящее, будущее, за всю Землю и человечество. За тот Потусторонний Мир, который заблаговременно послал мне это знание. Я не могу быть сверхчеловеком; я должен быть человеком до предела.

О, еще остались ноющие сомнения. Тот вопросительный тон в голосе гадалки. Обыкновенная ли она женщина? Не в ее голосе, в более глубинном. В Гласе, вопрошающем, осознаю ли я бремя своей ответственности? Глубочайшая обеспокоенность- ее "Это важно?" на самом деле значило "Вы понимаете, насколько это важно?" Понимаю ли я?

Еще этот пагубный страх. Она говорила об отсутствии убеждений, дистанции между духом и интеллектом, глубинном отсутствии заинтересованности. Это неискоренимо? Как раковая опухоль во мне? В моих генах?

Я должен бороться, чтобы подготовиться. Даже когда я тянусь к следующему узлу развития, я сознаю, что их еще больше внизу, там, куда моя рука и взгляд пока не добрались. Насколько глубоко мое безразличие? Я передам мое семя новому миру- не будет ли в нем все же заложено разрушение? Не разногласие, разобщенность, догма-но бесцельность, вялость, отсутствие веры в себя, в мир, во время, в действительность, даже в жизнь? Каким будет мир, когда придет мой час? Есть ли у меня время, чтобы превратиться в лучшего, еще лучшего меня?

Сколько еще мне нужно готовиться, как скоро стану я истинным Адамом-?"

Возможно, он выжил из ума, возможно, он тронулся. Возможно, он прав. Так или иначе, он и его проблемы лежат в будущем, которого никто из нас никогда не увидит. Уже поэтому трудно решить, что же думать; сожалеем ли мы о нем, смеемся ли над ним, оплакиваем его, надеемся на него, говорим ему "удачи" или "уши развесил", или даже вообще не верим в него- он все равно будет выше нас.

Ибо теперь Адам живет в убеждении, что его жизнь имеет цель.

Питер Хэммилл - Духовое Ружье / Air Gun
(из книги "Убийцы, ангелы, изгнанники")

Джеймс Кирпатрик. Он не вполне уравновешен. Он любит кошек, но не любит собак. Он любит непрожаренный бифштекс с яичницей, с кровяными подтеками на желтках. Он любит боль, когда причиняет ее другим, но не любит, когда боль причиняют ему. Ему семнадцать и он работает учеником продавца у Хепвортов (в ателье). Что именно он продает, почти так же несущественно для нашей истории, как и вся вышеприведенная информация.
Джеймс Кирпатрик методичен, но нетерпелив. Он глуп, но за словом в карман не полезет. С течением времени он станет хорошим продавцом. С течением времени он женится на Диане Харгроу и превратит ее из честной официантки в местном баре в нечестную и, временами, избитую до синяков домохозяйку, которая будет изменять ему, таким скотским образом, что это трудно даже назвать изменой, с молочником, с угольщиком, с мусорщиком и с худшим другом Джеймса, который, в то самое время, когда разворачиваются события нашей истории, сидит в Борстоле, после того, как попытался убить свою крестную мать ведерком для угля. У Джеймса и Дианы будет двое детей, Ольга и Стив. Они будут жить самой обыкновенной жизнью, и Джеймс с течением времени умрет самой обыкновенной смертью, точная причина которой так же несущественна для нашей истории, как и все подробности, касающиеся его вдовы и детей. Влияние Джеймса на вселенский порядок сосредоточено только в одном промежутке времени, и именно этот промежуток времени мы сейчас и рассмотрим.
В возрасте семнадцати лет Джеймс до безумия любит собирать модели. Ему не интересно смотреть "Золотой Выстрел" воскресным утром вместе с матерью, отцом и его тремя сестрами Джейн, Джуди и Джозефиной. Джеймс остается в своей маленькой комнатке, с потолка которой гирляндами свисают пластмассовые памятники внезапным смертям - его игрушечные аэропланы.
В этот воскресный день, точная дата которого, как мы это увидим далее, несущественна, Джеймс собирает Фоккер Триплан. Он уже покрасил все детали, методично и дотошно, в то время пока остальные члены его семьи смотрели, как "Объединенный Манчестер" выигрывает Большой Матч у "Ноттингемского Леса". Его отец болеет за "Ноттингемский Лес", хотя они не живут в Ноттингеме. Его мать болеет за "Объединенный Манчестер", хотя они не живут в Манчестере. Его сестры болеют за "Арсенал", который выиграл у "Объединенного Манчестера" Матч Дня на прошлой неделе. В комнате Джеймса тихо, но внизу вот-вот может разразиться шторм.
Джеймс откладывает журнал и приступает к сборке модели. Модель выполнена в 1/72 натуральной величины. Она изготовлена в Америке. Джеймс предпочитает модели, изготовленные в Америке у них, по его мнению, лучше клей и детали. Большая часть моделей, которые он собрал, сделаны в Америке, и он собрал больше тридцати моделей за этот год. Модели свисают с потолка на белых хлопковых нитях - застывший балетный этюд: пируэты вокруг слепящей электролампы, петли, прыжки: Временами, особенно когда результаты футбольного матча повергают гостиную внизу в состояние войны, Джеймс просто лежит на кровати и наблюдает их воздушно- веревочно-пластмассовый балет. Но сейчас он занят сборкой.
Сперва он приклеивает летчика (рис. 1) к правому борту фюзеляжа (рис 2). Летчик насаживается на штырь, выступающий изнутри фюзеляжа. На летчике черные штаны, ботинки и шлем, коричневая куртка, серебристые очки на лбу и пятно розовой краски, не вполне телесного цвета, там, где должно быть лицо. Черты лица из-за краски различить невозможно. Маленькое незакрашенное пятнышко голубой пластмассы виднеется на верхушке шлема. В этом месте летчик крепился к рамке, соединявшей все детали вместе. Джеймс все время забывает, что если не отсоединить летчика от рамки перед покраской, то останется это маленькое непокрашенное пятнышко, и, таким образом, во всех его моделях летчики носят странные крапинки белой, серой или бледно- голубой пластмассы на верхушках своих черных шлемов.
Джеймс не дожидается, пока летчик накрепко приклеится к штырьку, он сразу же приклеивает левый борт (рис. 3) к правому. Впоследствии это приведет к тому, что летчик будет сидеть косо, что, впрочем, можно рассматривать как случайность, а случайность можно рассматривать так, как захочется. Эта случайность, в любом случае, определяется Джеймсом или, точнее, его полной неспособностью ждать.
Он выливает слишком много клея на половинки фюзеляжа. Клей проступает сквозь швы пузырьками всевозможных размеров, поначалу прозрачными, но темнеющими по мере застывания. Излишки клея делают шов на фюзеляже похожим на шрам. Джеймс выкрасил свой Триплан в кроваво- красный цвет от фюзеляжа и до хвоста. Клей выглядит, как запекшаяся кровь. Джеймс так торопится со сборкой, что не замечает следующего: нижнее крыло (рис 4) приклеилось к раме фюзеляжа.
От покраски модели до ее сборки прошло слишком мало времени. Во время сборки его пальцы оставляют отпечатки на еще липкой краске. Кроме этого остаются черные и серебристые подтеки. Джеймс не вымыл руки после того, как покрасил модель.
Он не замечает остающихся подтеков, он уже прикрепляет стойки (рис 6, 7, 8, 9) к нижней части верхнего крыла (рис 12). Две короткие стойки, соединяющиеся с фюзеляжем как раз напротив кабины пилота и две длинные. Последние проходят сквозь отверстия в двух центральных крыльях (рис 13, 14), фиксируются при помощи петелек на корпусе фюзеляжа и приклеиваются к нижнему крылу.
Джеймс не дал клею как следует высохнуть: крылья сидят криво. Они отклоняются на 3 градуса от вертикального и на 2,45 градуса от горизонтального направлений.
Джеймс не замечает этого наклона, он прикрепляет горизонтальный стабилизатор к задней части фюзеляжа. Горизонтальный стабилизатор (рис 13) сидит неровно, однако, когда Джеймс приклеивает вертикальный стабилизатор (рис 14) тот встает точно на свое место. Джеймсу повезло с вертикальным стабилизатором.
С мотором повезло меньше. Мотор (рис 16) представляет собой одну из немногих деталей, которые не были изначально выкрашены Джеймсом в кроваво-красный цвет. Большая часть мотора черного цвета, однако цилиндры - серебристого. На границе серебристой и черной поверхностей краски перемешиваются тоненькими ручейками. Когда Джеймс берет в руки мотор, тот выглядит блестящим, металлически- серебристым с маленьким непокрашенным бледно-голубым пятнышком на одном из цилиндров. Мотор - маленькая деталь и с ней трудно сладить. Почти вся серебряная краска остается на большом и указательном пальцах Джеймса. Цилиндры сохраняют серебристый цвет, но теперь они мертвенно матовые и чересчур похожи на крашеную пластмассу. Джеймс пропускает ось (рис 15) через мотор и приклеивает ее. Ось выходит из верхней части мотора и затем пропускается (НЕ ПРИКЛЕИВАТЬ!) сквозь отверстие в обтекателе. Обтекатель кроваво-красного цвета, он закрывает две трети мотора. Это роторный мотор, он должен охлаждаться воздухом, поэтому нижняя его треть оставлена открытой. Обтекатель и рама фюзеляжа теперь скреплены вместе, неаккуратно. Клей засыхает, оставляя на стыке еще один шрам.
Джеймс не замечает этого, он уже наносит клей на выступающую вверх часть оси. Затем он устанавливает пропеллер (рис 18). Пропеллер матово- черного цвета, но теперь на нем серебристые подтеки в тех местах, где Джеймс держал его правой рукой. Он нанес слишком много клея на ось. Излишки клея проступают снизу пропеллера, попадают на обтекатель и застывают. Пропеллер и мотор теперь не смогут вращаться.
Джеймс собирает шасси. Шасси состоит из колес (рис 19, 20), двух стоек (рис 21, 22) и лонжеронов (рис 23). Все детали кроваво-красные, за исключением резины колес, она матово-черного цвета. Резина прорисована не слишком хорошо, края проходят неровными линиями по выкрашенным в кроваво-красный цвет втулкам. На шасси тоже остаются серебристые подтеки. Джеймса больше заботит крепление шасси к нижнему крылу, чем серебристые подтеки на нем. Это трудный процесс, и колеса, в конце концов, оказываются немного перекошенными. Джеймс достает и приклеивает хвостовой тормоз (рис 24). Хвостовой тормоз бледно-голубого цвета, так как Джеймс забыл его выкрасить. Его следовало выкрасить в кроваво-красный цвет. Джеймс решает, что это не имеет большого значения. Думается, так и есть. Сейчас он приклеивает пулеметы (рис 25) к верхней части фюзеляжа, прямо перед летчиком. Он всегда приклеивает пулеметы в последнюю очередь, независимо от того, что пишут в инструкциях. Он точно не знает почему, это стало для него чем-то вроде ритуала. Ему следовало бы приклеить пулеметы перед тем, как приклеивать верхнее крыло. Теперь их трудно поместить в надлежащую позицию и большое количество клея растекается вокруг этой последней неаккуратно приклеенной детали.
Сборка завершена.
Джеймс вырезает переводные картинки и наклеивает их в нужных местах. Два больших мальтийских креста на верхнем крыле и еще два похожих креста, внутри белых квадратиков, на тыльной стороне нижнего крыла. По два маленьких мальтийских креста внутри белых квадратиков на каждой стороне фюзеляжа, позади кабины и, позади каждого из них, серийный номер машины. Одна из картинок на нижнем крыле порвалась потому, что Джеймс пытался отклеить ее от бумаги раньше положенного времени. Джеймс все время спешит, спешит и сейчас.
И вот кроваво-красный, в шрамах от клея, в отпечатках пальцев, весь перекошенный, в серебристых подтеках Фоккер Триплан завершен. Джеймс осматривает его с некоторого расстояния, а именно, из другого угла комнаты, с расстояния около семи футов. Он не очень доволен. Спешка портит все дело. Пока его мать, отец и три его сестры смотрят, как по телевизору поет Вера Линн, Джеймс выходит в крохотный садик и устанавливает свой только что законченный Фоккер Триплан на крышу маленького сарая. Он отходит к задней двери дома и тщательно прицеливается из духового ружья.

Первая пулька попадает в крышу сарая. Вторая исчезает в пространстве. Третий выстрел поражает цель. Триплан отбрасывает в сточный желоб на дальней стороне крыши. Джеймс подходит к сараю, подбирает самолет, осматривает его и улыбается.
Голова и туловище пилота сметены пулькой, в то время как остальная часть модели осталась нетронутой. Это невероятно. Джеймс кладет самолет на дорожку сада и прыгает на него обеими ногами. Модель умирает, как раздавленный жук.

Время движется назад точно так же, как и вперед, и намерение часто так же материально, как и действие.
21 апреля 1918 года барон Манфред фон Рихтгофен был сбит над западным фронтом. Уже теряя сознание, он сумел благополучно посадить свой Триплан Фоккера на холме возле Корби.
Причина смерти летчика вызвала споры. Лейтенант Трэверс, находящийся во время случившегося на земле, показал, что аэроплан был сбит австралийским пулеметчиком по фамилии Папкин. Расследование, однако, установило, что сбили его двое солдат из пятьдесят третьей артиллерийской батареи, Эванс и Боуи, которые и были соответствующим образом отмечены. Высшее командование, впрочем, имело свой взгляд на случившееся, считая что меткий выстрел принадлежал капитану Брауну, канадцу, которого, в связи с этим, повысили в звании.
Споры разгорелись с новой силой после обследования тела барона Рихтгофена. Медики докладывали, что пуля попала в левую сторону груди и вышла из правой. Если отбросить версию о том, что барон, в то время, когда в него попала пуля, отрабатывал фигуры высшего пилотажа, становилось ясно, что такой выстрел мог быть сделан только с воздуха, из другого самолета. Однако, Эдвард Барроу, офицер служивший под командованием Трэверса и одним из первых прибывший на место падения машины, утверждал, что пуля вошла в нижнюю левую челюсть и вышла за левым глазом, подразумевая, таким образом, что выстрел был произведен с земли.
Вплоть до сегодняшнего дня не существует теории, которая могла бы убедительным образом согласовать эти противоречивые свидетельства, как не существует и единого мнения о том, кто именно произвел выстрел. Я не претендую на то, чтобы дать теоретическое объяснение случившемуся, однако я полагаю, что в подобных вопросах не уделяется должного внимания времени, самому по себе.
Если бы я утверждал, что барона Рихтгофена убил Кирпатрик, то, с той же степенью вероятности, можно было бы утверждать, что барона убил я, в то время, когда писал эту историю.

Я знаю: прошло много времени. Я мог бы извиниться, что не писал тебе - твое последнее письмо поддержало меня в миг тяжелого испытания - но это было бы не совсем искренне. Я мог бы привести в свое оправдание давление моего времени, которого, как всегда, не хватает, но это скажет тебе лишь о том, что ты вытеснена из моей жизни и совсем не нужна мне, и это было бы неправдой. Вне зависимости от времени и расстояния между нами, ты все также близка мне, но я обнаруживаю, что мне все менее и менее возможно обращаться к кому-либо в эти темные дни, и, боюсь, я потерял практику общения. Почему-то здесь это проще: здесь мы в своем маленьком пузырьке времени нашей группы и дороги, аппаратуры и фургона... и все вне этого пузырька кажется нереальным, из-за этого менее болезненно протянуть к тебе руку; и, конечно, если я перейду границы в каком-то месте этого письма, я всегда смогу оправдаться временным приступом безумия.

Я хотел бы, чтобы кто-нибудь дал точное письменное представление о нашей жизни в группе. Я читал нелепую книжонку, купленную в аэропорте, что кричала своей (жутко яркой) обложкой "Группи! (см. прим. в конце рассказа - П.С.) Наркотики! Оргии!" и болтала внутри на ужасном английском о фантастических (беспорядочных) приключениях группы под названием Hot Cross Buns, которая "забралась на высокое местечко на поп-сцене"! Знаешь, меня тошнит от таких книг, я никогда не прочитываю более трех глав. Я все еще надеюсь, что одна из них будет окрашена ореолом правды.

Любой, кто читает такие книжки, получает очень странное представление о нашей жизни: мы мчимся из города в город на блестящих лимузинах, выступаем перед дико-фанатичными толпами и, прихватив несколько красивых и юных девиц, отправляемся громить номера в гостинице, накачанные, конечно же, приличными дозами всех известных наркотиков. Нет, возможно я смешиваю разные вещи: изложенное выше правдиво в том смысле, что действия цикличны и совершенно бессмысленны; в этих тупых книгах это всего лишь видимость сюжетной линии, некий изменчивый элемент в действиях и реакциях героев... в действительности, здесь ничто никогда не изменяется. Я не смущаю тебя? Ведь реальность так сложно описать... да, мы перемещаемся в нашей машине, но это Cortina, а не Мерседес; порой - наркотики, но они - лишь буфер против агрессии, направленной на нас... они оставляют нас живыми и, одновременно, убивают нас. (Подумав, я замечу: я не хочу, чтобы ты беспокоилась обо мне, у меня нет намерения распинать себя не современном кресте.) Группи тоже есть, но это не фантастические нимфы. На той воображаемой картине группи (очень похожие на надувные резиновые куклы размером с человека, рекламу которых ты можешь увидеть в комиксах Марвела) превращают свое тело в подарок для группы; в реальности роли меняются местами, и музыкант может почти что почувствовать, как снимают его скальп.

В действительности, мы не тот тип группы, о которой придумывают такое, хотя у меня нет никаких сомнения, что такте группы существуют. Все группы разные, как и все люди, но есть нечто, что имеется у всех, но лишь малое их число обладает тем, что не может быть привязано к земле среди кровавых деталей рассказа: это - музыка, которая очень важна. И если можно говорить о музыке в книге, то тогда зачем же ее играть? Возможно, музыка - это гравитация, что удерживает написанное и хранит его от попадания в область правды.

Ты, наверно, будешь удивлена, зачем я пишу все это тебе; знаешь, это вопрос о предохранительных клапанах, как всегда. (Помнишь наш разговор в Манчестере, когда я последний раз тебя видел? Ведь прошло два года?) Ты ведь знаешь, что песни - это мой предохранительный клапан; но, в то же время, ты знаешь, что порой приходит ничто, и я могу сидеть часами, уставившись на колок гитары и клавишу, или на карандаш в моей трясущейся руке; но они не открывают свои нераскрываемые секреты. В любом случае, сейчас, находясь в Германии и гастролируя (уже две недели), я с трудом смог собрать энергию, чтобы открыть себя для всего этого.

Ты снилась мне прошлой ночью; не важно, о чем был этот сон. Веря (я должен, если хочу спастись), что все вещи имеют свою причину, хотя бы даже и отрицательную, причина показала мне, что покой твоих воображаемых глаз и понимание, внимание ко мне через мили, могут помочь в моих проблемах. Я лишь могу сказать тебе, что я намериваюсь сделать, для письменного свидетельствования того, как это было; мне действительно нужен кто-то... только один человек... кто может понять, даже если (и я знаю, что это так) я неспособен выразить это и могу лишь бросить отблеск света через приоткрытую дверь.

Позволь мне рассказать тебе о нашем выступлении этим вечером, чтобы законспектировать всю жестокость, что окружает меня и стремится погрузить в то, чего я не знаю. Вначале мы были вне этого: мы весь день просидели в гостинице (Манхейм не очень подходящий город для гастролей, даже если бы мы были способны организовать себя и свою энергию в полную силу), и последние наши деньги ушли на бутылку текилы. (Произошла безумная путаница с оплатой, и наши деньги пока еще не пришли из Лондона, они должны были прибыть вчера, но мы можем лишь надеяться...) Итак, провалявшись весь день на белых накрахмаленных простынях и распив целую бутылку текилы, мы, как всегда, были готовы к выступлению. Это выглядело многообещающе: низкое, современное здание, с фонтанами, чайная комната с зонтиками, современная скульптура на земле, белая плитка в шахматном порядке с черной. Внутри оно выглядело современным и комфортабельным, но - одна серьезная проблема: душная гримерная была переполнена людьми. Это была полуподвальная комната с окнами на уровне потолка, казавшаяся печкой. Однако, нам так надоели дни без движения, что мы уселись на низкие кожаные диваны, расположенные по два у каждой стены, и пристально уставились на наши пустые лица в зеркалах, что занимали все стены, кроме одной.

Энтузиасты "Бесплатной Музыки" прибыли и, нагнувшись и припав к земле за окнами, начали свои обычные речи, пытаясь добиться разрешения на проход в гримерную. Они очень и очень разозлились, когда мы не впустили их, и, после стадии попеременного попрошайничества и обиды, активно попытались сами пробить себе дорогу. Мы встали на гримировачные столы и вытолкали их за окна, в конце концов решив запереть их на задвижки. Мы грозно гримасничали с каждым через стекло, и они исчезли, вероятно, в поисках других возможных входов. Я порой поражаюсь этике этих людей, хотя я и очень люблю играть бесплатно. Но это невозможно с нашими еженедельными расходами, дорогами, фургоном, аппаратурой, нашими собственными зарплатами. В соответствии с этикой, если кто-то платит, нельзя, чтобы другие могли входить бесплатно; однако, логическое следствие из этого: если один человек готов заплатить k50, чтобы увидеть нас, то и все остальные тоже готовы это сделать. Ха-ха! Непонятно; я не могу вылезти из этого болота. Как и во многих других вопросах, я вышел из места, где я чувствовал правду, но оказался в совершенно другом, враждебном и противном моим чувствам. Гораздо проще скандировать лозунг, чем думать о его смысле. БЕСПЛАТНАЯМУЗЫКАБЕСПЛАТНАЯМУЗЫКАБЕСПЛАТНАЯМУЗЫКА!

Один парень из группы Nimrod, с которой мы гастролируем, вошел в гримерную и рассказал нам, как однажды, выпив текилы, он полностью потерял три дня и совершенно не помнит, что произошло и что он делал. Дэвид слегка побледнел и вышел из комнаты.

Потом появилась Дороти: она, наполовину англичанка, наполовину немка, следовала за нами всю прошлую неделю, располагаясь в вестибюлях гостиниц и гримерных, прячась за кулисами во время выступлений. У Дороти были коричневые волосы, маленькие, блестящие глазки и пухлые формы. У нее были толстые щеки и запахи. Она приходила в гримерную и большую часть времени просто сидела, игнорируемая нами и, без сомнения, внутренне млела от пребывания здесь. Мы часто говорили о ней, поскольку она сильно к нам привязалась. Она - необычный непередвигаемый объект, и никто из нас не был способен стать непреодолимой силой. Разговор с ней никому не принес бы ничего хорошего, так же как и полное ее игнорирование; и никто из нас не хотел доводить себя до того, чтобы сделать с ней что-нибудь грязное, даже если это позволило бы нам избавиться от нее, в чем я сильно сомневался: они наверняка испытала бы мазохистический оргазм. Мы не могли прогнать ее, т.к. думали, что она искренне погружена в музыку и готова проехать сотни миль, только чтобы увидеть наше выступление. Раздувание наших эго одновременно заслоняло наш самоконтроль и наши инстинкты самосохранения. Понимая, мы отдавали себе отчет в этом, но, похоже, мы ничего не могли с этим поделать. Обычно она просто сидела здесь до вечера и, на самом деле, во избежание последствия, я не обменивался с ней более чем полусердечным "привет"; но, когда открылась дверь, я, ожидая возвращения Дэвида, улыбнулся в том направлении, но - это была она. Она схватилась за мою улыбку как игрок в крикет, охраняющий воротца, и стала пробираться ко мне, сопровождаемая разными странными видениями в моей голове, вызванными выпитой текилой; я не мог остановить ее неизбежное нападение на меня.

"Привет!" - сказала она и оскалилась в своей кривой улыбке. Я промычал ответ и попытался смотреть в другом направлении.

"Где ты живешь в Лондоне?" - спросила она. Я сделал вид, что не заметил ее вопроса, но она повторила его более настойчиво.

"Ну, я на самом деле живу в Сассексе, не в Лондоне... Я... м-м-м... предпочитаю загород... тишину..."

Она вытащила книжку из большой сумки через плечо. Это была ее записная книжка. Она хотела получить мой адрес в Англии. Я спросил ее зачем. Она сказала, что хочет написать мне. Я сказал ей, чтобы она писала на адрес звукозаписывающей компании, они передают мне приходящие письма.

"Мне не нравится звукозаписывающая компания", - сказала она.

Она хотела приехать и увидеть меня, когда будет в Англии. (Все приезжают в Англию.) Она поедет в течение месяца. Она хотела приехать и увидеть меня. Я сказал ей, что редко бываю дома из-за работы. Она все еще хотела получить мой адрес и все еще хотела приехать и увидеть меня, она начинал злиться. Я тупо взглянул на нее, прикрыл глаза и попытался понять, что же происходит. Гай дал мне сигарету и короткую передышку.

Она изменила тактику: не мог бы я написать ей, вот ее адрес, не мог бы я придти и встретиться с ней, когда мы будем в Дюссельдорфе. Я попытался отделаться невразумительным хмыканьем, но она не была этим удовлетворена, и в конце концов меня заставили ответить "Возможно". Она дала мне аккуратно сложенный листочек бумаги со своим адресом. А теперь, не могла бы она получить мой адрес? Гай дал знак свистом, что он и Хью уходят посмотреть выступление Nimrod. Дезертиры!

Дороти уселась на диван напротив меня. Я попытался подготовиться к физической защите, я сказал сам себе: я всегда смогу выбежать из комнаты...

"Ты не хочешь немного героина?" - спросила она. Я отказался. "Я хочу кое о чем попросить тебя".

"А-а-а... чего ?" Я надеялся на спокойный, аналитичный вопрос о песне, выступлении или о будущем группы. Она поразила меня.

Ауди, этот цыпленок, этот отталкивающий, пухлый цыпленок... она просто сидела здесь и просила подарить ей ребенка. Ты представляешь себе это? Она сказала, что уверена, что это был бы самый замечательный ребенок, это было бы изумительное дитя, не могу ли я? Не могу ли я сделать эту малость для нее?

Ты можешь представить себе: я густо покраснел. Бормоча что-то о том, что в комнате слишком душно, я сделал движение к двери. Через секунду она цеплялась за мои колени, упрашивая, умоляя...

"Разве со мной что-то не так? Что-то не так?" - рыдала она.
Гай вошел в дверь и застыл на пороге: я был спасен! Ее хватка на секунду ослабла, и я убежал за дверь, забрался в уборную и сидел там до самого выступления.

Ты видишь, под каким давлением мы находимся. Я когда-нибудь хотел, чтобы так было? Нужно ли, чтобы один человек погружал другого в такое, даже ненамеренно? Что я могу сделать или сказать?

Концерт было соответствующим, и я сбросил много накопившейся к тому времени агрессии на это представление. Пар, похоже, вышел, и усталость пришла, хотя, в середине и в конце вечера мы могли бы с таким же успехом играть в разных комнатах из-за недостатка взаимопонимания и взаимного отталкивания. Я взял последний аккорд песни на бис, измученный духовно и физически. Это порой очень не просто: проводить час с четвертью, которые - по общему мнению - и составляют весь наш рабочий день. Это все еще - слава Богу - совершенно иной мир, заключенный между так называемыми реальностями; но, возвращаться из него, со всеми переменами, происшедшими в сознании за время отсутствия, так же тяжело, как и входить в него.

У нас были серьезные аргументы не возвращаться в гримерную после выступления, но появление трех или четырех немцев, желавших задать нам вопросы, успокоило нас. Мы часто спорим сейчас... наверно, все возможные темы для разговоров истощились, и единственное общение, оставшееся для нас - кричать друг на друга. Возможно, это лишь некий период, и у нас уже было такое в прошлом; но рано или поздно один из нас неизбежно перейдет границу допустимого пренебрежения и оскорблений, и затем мы сорвемся с туго натянутой проволоки, по которой мы идем к в нашей самообманывающейся группе-семье. Мы ссоримся из-за пустяков, как в любой семье, и раньше или позже мы должны будем покинуть дом...

Батареи вопросов вставали перед нами, но я мог лишь уклончиво бормотать невразумительные и темные ответы; в вернувшейся реальности я еще раз был шокирован при воспоминании столкновения с Дороти. "Какая Ваша самая любимая песня?", "Какой философ повлиял на Вашу работу?", "Что Вы собираетесь делать в будущем?".

Что мы собираемся делать в будущем, Ауди? Что я собираюсь делать? Будущее похоже на бесконечную дорогу и бесконечные выступления и представления, которые тоже иногда кажутся бесконечными, хотя в другое время они - просто шутка. Сколько радостей надо испытать, чтобы скомпенсировать все насилие жизни, возникающее в процессе достижения будущего. Сколько раз я еще буду садиться в машину и думать: "Возможно, это наша последняя поездка; возможно, в этот раз мы столкнемся с десятитонным грузовиком". Сколько причин тогда будет? Как часто до этого мы ругались всего лишь из-за разницы во мнениях? Как часто до этого нам нужно было шесть бутылок текилы, чтобы изолироваться от окружающего мира? Как много здесь таких, как Дороти?

Я сижу в этой убогой комнате в гостинице, сейчас без пятнадцати четыре. Завтра мы уезжаем в Нюрнберг. Если бы у меня были деньги, я думаю, что бросил бы все и уехал бы в Марокко или Пакистан. Когда я отправлялся в этот путь, я собирался купить максимум свободы, но сейчас наши обязательства перед другими людьми растут и растут, я свобода убывает с еженедельными нашими расходами.

Но у меня нет денег и, даже если бы были, я не уверен, что сделал бы это; слишком поздно сейчас... слишком поздно. Наверно, я опять не буду писать тебе некоторое время и наверняка не увижу тебя в твоей хижине Данди. Но - спасибо за то, что читаешь это... написав это, мне гораздо легче - мне нужен кто-то во внешнем мире, кто понимал бы меня на пол-дороге.

Извини, что я бросаю все это на тебя, но, по крайней мере, это показывает доверие.

Группи (groupie) - особы женского пола, околачивающиеся около гримерных и номеров музыкантов и знакомящиеся с ними для последующих кратковременных сексуальных отношений.
Фигурирующие в тексте персонажи: Дэвид - David Jackson, Гай - Guy Evans, Хью - Hugh Banton.

- Нет, Дэвид,-сказала она,-ты должен пообещать-

Он думал о чем-то, о ком-то другом тогда, далеко оттуда; только с усилием он сумел снова остановить свое внимание на ней, сосредоточиться на ее выбеленной солнцем голове, покоящейся на его груди. Вечерело; снаружи насекомые настраивались к ночной поэме звука. Прохладный серый туман окутал городок. Через распахнутое окно вплывали обрывки песен из музыкального автомата и слабо отдавались в комнате; эхо звучало уныло, как если бы вся жизнь, все люди находились очень далеко. Из сумрака доносились призрачные голоса. Плитки в его спальне ловили последние отсветы из окна и рассеивали их своими кромками. Остальная часть комнаты уже драпировалась в такие складки теней, которые могли бы позднее превратиться в призраки, волнующие сердце. Белые стены и альковы, сливающиеся в однородные поверхности с черным деревом высокого резного гардероба. Картины-темные, задумчивые в своих рамах, представляющиеся окнами, шахтами или проекциями. Наступала темная, угловатая ночь, и комната приветствовала ее. Свет был только в одном углу комнаты. Желтый, от масляной лампы, он мерцал над плоским столом, на котором покоился хаос из книг, журналов, газет, подшивок и рукописей. Одежда была наспех брошена на стоящий рядом стул: джинсы, хлопчатобумажная рубашка, легкое шелковое платье-

- Извини,-пожал плечами он,-Похоже, я был за много миль отсюда- что я должен пообещать?

- Что ты не будешь- о, да ты же не слушаешь,-она перекатилась на спину. Внезапно ее внимание поглотила нитка бус, висящая на ее шее. В этом интересе был более чем легкий укор.

Он устало вздохнул. Музыка из автомата в кафе влетала в комнату, накладываясь на перестук ее щелкающих бус. Он потянулся к столу, нашел свою пачку сигарет, выхватил одну и зажег. Одна долгая затяжка, один долгий выдох; он еще раз отправился в затянутое дымом прошлое.

Он думал о Сьюзен. Две недели назад они лежали у моря друг возле друга на берегу его любимой бухты; это был последний день, когда она оставалась с ним. Его приглашение было неожиданным, как это было ему свойственно, и он почти не ожидал, что она его примет; но она пришла. Она улетела из Англии, бросив свою очаровательную улыбку, свою обезоруживающую искренность в чемодан вместе со своей летней одеждой, и пробыла неделю с ним на его вилле. Он был удивлен, как легко делиться, что было не в его обыкновении, но с нею он делился: своим столом, своей постелью, своими тайными мыслями и местами- своими тайнами.

Возможно, думал он, было неблагоразумно встречать ее с полностью распростертыми объятиями; она несла в себе семена города. Города сами по себе не несли для него какого-то особенного страха, но он знал, что приспособился, сделал своей собственной средиземноморскую жизнь и весь ее ритм, умеренность и изобилие. Здесь быстрое происходило медленно, а медленное могло длиться по времени лишь мгновение, или вечность. Он и Сьюзен были теперь из разных культур, из разных миров.

Когда-то их разумы и жизни текли параллельно; он удивлялся, где и когда они сошли с линий, можно ли было этого избежать. Последний раз, когда они по-настоящему знали друг друга, был слишком много лет назад, чтобы об этом размышлять: последний раз, когда он жил в Лондоне, наблюдая, обобщая и, наконец, сочиняя "Потерянный подарок". Так давно? Сьюзен-наблюдаемая, желанная, ускользающая-была центральной фигурой в той книге, хотя она скорее пришла из его воображения, чем из реальных событий. Создавая свои романы, он делался наблюдателем, сторонним актером, никогда полностью не вовлеченным в настоящие жизни тех из его друзей, которые замаскированными и видоизмененными населяли его произведения. Поэтому он изучал и Сьюзен, он поглощал ее в процессе написания своего романа, но образ, что он ей придал, был скелетным, не облеченным плотью, скорее экстраполяция его мыслей о ней, чем ее правдивое изображение. Теперь ему нужно было знать. Они встретились вновь случайно, на вечеринке, когда он осуществлял один из своих все более и более редких набегов на свой прежде родной город; он предложил ей свое гостеприимство, и она согласилась. Вероятно, она просто хотела позагорать; а он искал завершенности, подтверждения. Так много времени прошло; он хотел привести струны в гармонию, разрешить затянувшийся аккорд, понять, что изменилось, а что осталось прежним. Он хотел выяснить то, чего никогда не знал. Слишком долго: они не виделись с тех пор, как была опубликована книга. Прошедшие годы могли изменить, полностью отдалить их друг от друга; но они все же были здесь, нежась на солнце, хмелея от красного вина, болтая ногами в воде, одни.

В Лондоне они, казалось, никогда не оставались одни. Тогда их нес океан людей, беспощадно перепутывающий линии их жизней,-со временем они стали теми самыми линиями, что пронизывали "Потерянный подарок". Их пути непременно должны были разойтись, если еще этого не сделали, вместе с успехом книги, с поднятой вокруг нее шумихой и последующей стабильностью. С тех пор появились еще четыре романа, принесшие, конечно, добавочный доход: еще один написан в Лондоне, один в Нью-Йорке, и один в странствии на реактивном самолете. Последний, "Круги чистилища" был написан здесь, в буйно-легком темпе общества сибаритов. Он всегда использовал места и людей, которых знал лучше всего, и здесь он нашел богатую жилу для разработки; энергия потрескивала в средиземноморских днях и ночах, поддерживала сама себя, сверкала, рассеивалась. Казалось, каждый месяц старания какого-нибудь знакомого воплощались в удачу, в какой бы области он сам ни выбрал; каждый месяц другой знакомый тонул на дне бутылки бренди. В этом была простая, незамысловатая схема, медлительность времени и расстояния, и ему это нравилось. Поэтому его дом теперь был здесь, и это здесь он просеивал сито, выискивая заветные самородки человеческого поведения, чтобы наполнить ими свою будущую работу.

Это было в нескольких мирах от Лондона. Молодой человек, до краев полный развязностью и бахвальством, однажды он ощутил себя частью города; теперь, будучи чужаком, он находил его холодным, грязным, отталкивающим, замкнутым и испытывал к нему отвращение. Однако Сьюзен еще оставалась частью города, и каждое столь частое движение, каждый жест показывали, что она хранила его в себе даже здесь. Возможно, все-таки было ошибкой пригласить ее-

Всего лишь проплывшее облако; всего лишь жара, становящаяся раздражающей и душной после утихшего на время ветерка; всего лишь действие вина, это ощущение сомнения и грусти, пришедшее из колодцев ностальгии.

- Что у тебя на уме?-спросила она; он тихо улыбнулся.-Я подумала, у тебя был такой вид.

- Такой, какой у тебя был всегда: "Я обдумываю очень серьезные и важные вещи, полные значимости для всей человеческой расы, поэтому не будете ли вы все так любезны оставить меня одного". Мне всегда казалось это немного комичным, в самом деле. Впрочем, я заметила на этой неделе, это на тебя находит, когда ты размышляешь о прошлом.

- Это не совсем верно,-сказал он, его достоинство было слегка уязвлено.

- Нет, нет, не беспокойся, я всего лишь подшучивала над тобой; нужно сохранять чувство перспективы, не так ли? Тем не менее, у меня появилось чувство, что ты думаешь обо всем этом.

- Да, о Лондоне, о тех днях, о той книге- Думаю, неизбежно, что ты начал копаться в этом снова, раз я здесь.

- Ах, значит, ты читала книги?-спросил он. В его голосе был деланный намек на удивление, в основном же-удовлетворение.

Она казалась уклончивой; он наполнил вином еще два бокала и взглянул на море. Вдоль горизонта незаметно прошел паром. Короткое молчание. Он ощутил желание проверить. Ради собственного эго он хотел знать, что она думала о его романе. Ради самого себя, все еще желая "найти" ее, он выискивал ее чувства по поводу обстоятельств, событий, образа жизни, который их породил, и который они разорвали в клочья. Он отважился взять на себя инициативу; его неуверенность усиливалась очевидностью собственной природы.

- Это были- довольно странные времена, правда?

- Ты имеешь в виду то, что в книге или то, что было по-настоящему?

Вздохнув, она пробормотала что-то, что прозвучало,-он не вполне уловил это-как "Одно и то же". Под давлением она бы не сказала ничего; но он наткнулся на одну из "своих" тем и принялся развивать ее. Уже появились признаки старческой полуалкогольной скуки. Все-таки, во всем, что бы он ни сказал Сьюзен, было много самооткровения; углубись он в области общего и взаимного знания, предайся он ностальгии о такой теплоте, которая была не в припоминаемых событиях, но в многократно пересказанных историях. Он рассказывал в перерывах между взрывами собственного смеха о многих из "странных" и "бредовых" поступков, что совершили в прошлом они и их приятели. На некоторые из этих историй-те, что она забыла, те, что он больше всего приукрасил,-она отвечала подобным же весельем, а другие встречала кривой улыбкой узнавания. На большинство из них она не реагировала совсем.

Он понял, что позволил прошлому увлечь себя, и что в течение нескольких минут он не отвечал Сьюзен. Она казалась задумчивой, слегка наморщив лоб, как будто ей пришла какая-то мысль, которую она сейчас обсуждала с самой собой, перебрасывая ее из стороны в сторону, чтобы измерить ее весомость.

- Я только хотела узнать--ей, очевидно, пришлось перенестись в настоящее, к беседе.-Услышав, как ты вот так говоришь о старых временах-тебе что, действительно так трудно разобраться, кто есть кто в твоих собственных мозгах?

- Ну, иногда мне трудно вспомнить имена малозначащих людей, но-

- Нет, я не о том- не о людях, не об их именах,-по крайней мере, не в этом смысле. Я имею в виду, знаешь ли ты кто из людей был или есть на самом деле, а кто-в книгах? Знаешь, ты их иногда путаешь,-их жизни, их имена--она застенчиво улыбнулась,--малозначащих людей.

- Понимаешь, это глубже, чем ошибочные воспоминания; я понимаю это более полно. Это не так уж и важно. Но можешь ты сказать? Скажешь?

- Конечно, скажу, это же очевидно. Послушай, я не вполне уверен, к чему ты клонишь, если вообще клонишь к чему-то, но на уровне ниже запоминания имен людей все четко разграничено. Естественно, образы из книг выдуманные-

Ее брови поднялись, выражая что-то среднее между изумлением и предостережением, а потом в ее глазах появилась сдержанная прохлада. Ему пришло в голову, что она изо всех сил пыталась успокоить его. Если это была атака, а у него появилось тревожное чувство, что так оно и есть, то она предприняла ее как-то вяло, как если бы ею руководили какие-то более важные мотивы, чем ее собственные капризы. Ее выражение лица, ее насмешливый/инквизиторский вид, остановили его посреди фразы; еще раз ее голос повысился, тогда как его-затих.

- Может быть, я говорю немного невразумительно, это тяжело- Послушай, я читала книгу; если говорить честно, то и некоторые другие тоже, я просто не хотела раздувать твое самомнение, заставляя тебя думать, что я следовала за твоей звездой. Но я действительно следовала за ней-за твоей удачей-как бы особым способом. Я очень рада за тебя, но- Но я знаю, как это все бывает; думаю, ты обманываешь сам себя. Я знаю, откуда это идет, и, боюсь, ты перестал это замечать. В смысле, твои герои, они такие- прозрачные.

- Слабые?-спросил он с ноткой обиды в голосе. Она не была полностью притворной; наверное, у него было предчувствие, что это только начало, что ему будет обидно и еще более обидно. В тот момент, однако, боль коснулась только его эпидермиса, той шкуры, в которой он так удобно устроился: преуспевающий романист, человек мира; размышляющий, общающийся, беседующий, никогда ничем не затронутый. На самом деле страдало только его самоуважение как Писателя.

- Я могу понять, о чем ты думаешь,-сказала она,-но я имела в виду не это, не литературную критику, я и не мечтаю, что могла бы выступить с ней перед тобой. Не стиль, не искусство описания, не одушевленность-я не говорю о прозрачности в отношении любого из этих терминов. Но люди- Смотри, возьмем какого-нибудь персонажа книги-в момент, когда ты исследуешь его, тотчас же, ты знаешь, кем он был в действительности, или я знаю по крайней мере. Твои "выдуманные" люди, они слишком очевидно привязаны к настоящим людям, с которых списаны.

- А-а. Ну так я и не делаю никакого секрета из того факта, что меня вдохновляет мое окружение, люди из него. На самом деле я всегда думал, что это было одной из моих сильных сторон-скрывать людей, делать их непрозрачными в твоей терминологии. Тебе так не кажется?

- Полагаю, большинство людей не узнают, о ком ты писал; в конце концов, никто из нас не прославился. Но суть и не в этом. Меня просто заинтересовала трудность в проведении черты между фактом и выдумкой. Я знаю, что писателям вообще свойственна эта проблема-они довольно большую часть своих настоящих жизней проводят в ими выдуманных, разве нет? Но ты- ты смотришь на людей совсем иначе, настоящее и воображаемое смазываются больше, чем когда-либо. Не знаю- это просто кажется, казалось, почему-то более важным, чем обычно с тобой бывает.

Казалось, она хотела завершить дискуссию. Как будто бы она вошла в ее воды вплоть до самой глубины и теперь не столько плыла, сколько предалась течению, желая вернуться на надежный песок. Если же она этого не хотела, то он-и еще меньше: прошлое под своей безмятежной поверхностью изобиловало мелями и быстринами, неумолимыми отливами и приливами. Он начал строить фразу, чтобы покончить с этой темой. Это было несложно; в интервью он много раз доходил до этого предела-удачный ответ на всегда надоедливый вопрос, все более избитый по мере повторения.

- Знаешь, на самом деле у меня нет с этим никаких проблем,-сказал он, изображая чарующую убежденность,-это же совсем просто. Люди различимы потому, что у них есть своя индивидуальность, свои обособленные жизни. Я слишком их уважаю, чтобы пытаться постичь или изменить это. Люди в реальной жизни и люди в книгах, все они ведут себя по-разному. Я не могу ничего изменить в реальной жизни; в книге я всего лишь записываю, экстраполирую, наблюдаю за взаимодействием их жизней. Как я сказал, в этом мое уважение к человеку,-поэтому нет никакой путаницы, я знаю, какой мир настоящий, а какой-вымышленный. Мое уважение к людям-

- О, Дэвид, ну не надо мне все это рассказывать!-Он рассчитывал только на завершающий удар, на последнее изречение, которое покончит с этой темой; на самом деле оно придало ей новую энергию. Ее лицо было теперь серьезным и решительным; он почувствовал, как растет его собственное возмущение, как оживились его оборонительные инстинкты. Они пересекли тонкую черту, разделяющую обсуждение и спор.

- Просто минутку об этом подумай,-продолжала она.-Я видела это с обеих сторон, помнишь? Да не так уж важно, что людей, которых мы знали-и, несомненно, героев в других твоих книгах тоже, которых я не знаю,-можно распознать в вымысле, в этом нет ничего плохого. Но ты, похоже, слеп к людям, к тому, как ты их используешь; может даже слеп к самому себе. Ты уверяешь себя, что дал героям жизнь, что ты "уважаешь их индивидуальность", и, я думаю, ты и вправду в это веришь. Но в них нет никакой настоящей индивидуальности кроме той, что ты взял у знакомых тебе людей. Конечно, тебе нужен источник материала, но, насколько я знаю, ты на самом деле не строишь из него, не развиваешь его. Ты просто высасываешь жизнь из окружающих, немного ее принаряжаешь и придаешь ей дополнительные черты-и откуда же взяться твоим хваленым выдуманным индивидуумам? Что касается уважения-!

- О, если тебе хочется формулировок, то я бы сказала-паразит: ты и вправду кормишься на других. Но обычно даже паразиты выполняют для своего хозяина полезную функцию- в твоем случае это всего лишь ты, который придерживается выгоды. Твои герои, конечно, ее не получают-ну, за исключением тех эгоцентричных кретинов, которые думают, что ты сделал их бессмертными. О, Господи, это тоже не то: паразит-грязное слово, и, я думаю, во всех нас есть немного от него- Это ты, ты довел себя до такого.

- Хорошо, я полагаю, я обессмертил тебя. Это то, что тебя беспокоит? Ты что, возражаешь?- его оборонительный тон и поза были хорошо испытаны. Стать толстокожим, превратить себя в зеркало, от которого отражаются все атаки; вбирать в себя, оставаться в стороне- наблюдать. Это была плохо подобранная и исполненная защита.

- Плевать. Я не говорю о себе; конечно, у меня были свои затруднения, но они не имеют ничего общего со всем этим. Я не испытывала особо сильных чувств; по правде, меня бы не очень тронуло, если бы я никогда больше тебя не встретила; я никогда не пыталась вступить с тобой с контакт после того, как вышла книга. У меня не было топора, чтобы им рубить. Но мы опять встретились, не правда ли, и я не сумела показать, что же случилось с тобой; ты и не пытаешься увидеть, что ты с собой сделал, что ты делаешь с другими людьми. Ты говоришь, что четко ее видишь, но на самом деле для тебя нет границы между фантазией и реальностью. Ты смотришь на настоящих людей точно так же, как и на героев романа. Уважение? Все для тебя марионетки, топливо для твоей славы и удовлетворения.

- Тебе что, кажется,-более личная, эмоциональная защита-что я рассматриваю тебя, как марионетку? Как ты можешь? Ты же знаешь-

- Я уже тебе сказала, меня это не заботит,-ее ответ был отлично спланирован для того, чтобы уничтожить этот его последний и окончательный рубеж самозащиты. Слишком поспешный, он мог раскрыть чувство оскорбления, в действительности слишком сильной озабоченности; слишком затянутый, он показал бы в работе анализ. Очевидно, она говорила от души, от сердца и головы одновременно.

- Мне не все равно, тем не менее,-прибавила она, ее тон смягчился, но еще сохранил раздраженную остроту.-Я говорила о тебе, беспокоилась. И о себе-ведь я просто особенная-живая-иллюстрация ко всему этому. Но- ты, такой, каким был, каким мог быть, какой ты есть- Я хочу сказать, когда-то-

Ее голос замер. На солнце надвинулась туча. Она зажмурилась и легко задрожала, обхватив себя руками. Извиняющаяся улыбка, и рука, протянутая к его щеке в жесте примирения.

- Говорить обо всем этом- тяжелее, чем я представляла; давай больше не будем. Становится холодновато,-может, вернемся на виллу?

Он кивнул в знак согласия, и они собрали вещи, оставшиеся от пикника: корзину, бутылки, полотенца и всю оставшуюся одежду. Бок о бок они начали подниматься к дороге через оливковую рощу; близко, но на очень большом отдалении. Временами, когда наклон становился круче, а опоры для ног крошились, они наталкивались друг на друга; они бормотали извинения, как если бы были незнакомцами в давке поезда. Они не заговаривали снова, пока не оказались на полпути к вершине холма и не остановились на короткий отдых.

- Что когда-то?-спросил он самым небрежным тоном, какой сумел изобразить. Он вглядывался в простирающийся перед ними горизонт, в сереющее море. Она не отвечала, пока он не обернулся и открыто не встретился с ней глазами; когда это произошло, ее ответ прозвучал медленно, взвешенно.

- Когда-то, Дэвид, ты умел видеть людей более чем в двух измерениях. Я думаю, лучше бы ты таким и остался. Теперь давай возвращаться.

Она отправилась дальше; захваченный врасплох, в тишине он последовал за ней, в шаге или двух позади. Почему-то ему пришел в голову образ странствующего рыцаря: он чувствовал оцепенение от раны, осознание того, что его доспехи были пробиты, и что он внутренне истекает кровью. Борьба давала безнадежно мало шансов на выживание; отступление полагало конец всей его чести и самоуважению.

- Я просто не понимаю, что тут, по-твоему, настолько чертовски плохого,-выкрикнул он ей. Она помедлила, и он поравнялся с ней.-Ты сама сказала, что не много знаешь сейчас обо мне и моей жизни; ты можешь знать только то, что переносишь на меня из прошлого. Ты продолжаешь утверждать, что говоришь обо мне, но я этого не слышу вообще: на самом деле ты просто продолжаешь о моем обращении с другими. К чему все это? Я имею в виду, черт возьми, ты же вышла в книге не в таком уж плохом свете.

Ее ответ прозвучал упрямо, но он уже взял свой курс, следуя доводу, который мог отклонить ее довод, какую бы цель он ни преследовал. Его уже было не остановить.

- Не только ты, все- Слушай, ты уехала, но я еще был в Лондоне после того, как вышла книга, и много раз видел каждого из них. Все они прочли ее, и я не помню никого, кто выразил бы мне недовольство по поводу искажения, или паразитизма, или о чем ты там рассуждаешь. Это что, настолько ново, что ты должна была завести об этом разговор теперь? Что за страшный недостаток-я использую свою жизнь и свое видение, чтобы создавать новые и разные жизни?

- Не в том дело, но тебе этого не понять. Ты не принимаешь мое видение в расчет; ты-

- Однако,-продолжал он, в своей забывчивости отдалившись от своей линии аргументов,-я действительно принижал некоторых знакомых нам людей, о которых писал, и кое-кого из них вообще даже не пытался замаскировать. Это само по себе могло бы опровергнуть то, о чем ты говоришь. Но, если твоя теория верна, а мои изображения людей настолько прозрачны, то они, конечно же, узнали бы кто из них кто, а у меня наверняка были бы неприятные сцены с людьми, по поводу которых я прошелся?

- Почему тогда не было стычки? Ты меня знаешь, я никогда не стремился к дракам, а ведь кто-нибудь наверняка устроил бы мне драку лицом к лицу, если бы они знали, что я использую их так, как ты говоришь? Но это моя работа-писать,-ты не можешь отказать мне в этом, не можешь сказать, что я принижаю этим себя или других!

Она остановилась, и он был в ярде перед ней, глядя вниз по склону холма, когда она еще раз посмотрела на него, прямо в глаза.

- Ты что, не понимаешь, Дэвид?-произнесла она.-Ты что, вправду не понимаешь, что это все одно и то же, все-часть тебя? Ты не можешь сказать, какие лица настоящие, а какие выдуманные, потому что живешь в полумире между двумя другими. Уважение к индивидуальности отдельных персонажей и людей? Ты просто не понимаешь! Ты просто неспособен понять, ни что заключил сделку с дьяволом, ни даже в чем состоит твоя часть сделки. Да, это ты можешь, можешь написать, и "неплохо"; но за все время, что я тебя знаю, у тебя никогда и ни с кем не было настоящих взаимоотношений,-каким же образом ты мог, зная о глубинах других так мало, вдыхать в своих героев независимые личности? И ты удивляешься, когда я, знающая людей теми, кто они есть, считаю, что они прозрачны? Боже, я не думала, что это зайдет так далеко- но ты, очевидно, не понимаешь. Я хочу на этом закончить.

Меч. Нить. Не из-за нее, он был в нем, ожидая от нее только толчка.

- Те люди, которых мы знали- естественно, они никогда не показывали, что узнали себя: частично из уважения, частично из гордости. И почему кто-то, кого ты обидел, должен был преподнести тебе любезный подарок, вывалив на тебя свое грязное белье, чтобы все это было описано в следующей книге? Гораздо лучше просто об этом забыть.

- Было время, Дэвид,-сказала она,-когда ты был абсолютно таким же, как и все остальные. Но довольно скоро, задолго до того, как что-либо было опубликовано, все поняли, каким писателем ты был и будешь. С того момента люди общались с тобой до тех пор, пока не понимали, что ничего, кроме пустяков, не останется незарегистрированным. Они знали, что ты собираешься это описать-через достаточный интервал времени. Такое поведение- разве ты не видишь, что оно делает с тобой?

- Что?-прокаркал он,-Что это со мной делает? Жгущие веки. Меч. Нить. Правда.

- Это отбрасывает тебя на сторону. Это обесчеловечивает тебя. Ты, ты знаешь, что используешь людей, и это тоже сюда относится. Тебе никогда не приходило в голову, что они могли использовать тебя? Они-и сама твоя позиция показывает, что это имеет место сейчас более чем когда-либо,-делают из тебя записывающую машину, летописца, личного историка, валяющегося в сохранности в углу. Это все, чем ты являешься для людей. Они не хотят с тобой тесных взаимоотношений из-за опасности: ты можешь запомнить, и записать, слишком много. Но находящийся поблизости, в гуще всего этого, наблюдающий, но не вовлеченный писец, видящий четко очерченными их профили- да, это прекрасно. Для кадров, дающих бессмертие, это довольно безопасно: в произведении они всегда достаточно замаскированы, чтобы получить удовольствие без ответственности. Держу пари, иногда люди даже умоляют тебя не писать о них, а? Они наверняка хотят этого довольно сильно, те люди, ты не думаешь, раз так об этом беспокоятся? И чего же ты добился, кроме позолоченного самомнения? Люди для тебя нереальны, а ты нереален для них. Честная сделка. Но люди в любое время, когда бы они ни захотели, могут сойти со сцены, отдохнуть, стать для всех нормальными и настоящими. Ты можешь лишь отправиться в то маленькое пространство в твоей голове, в котором стоит пишущая машинка. Ты добился этого, Дэвид. Ты вообще не в настоящем мире. Ты не живешь на самом деле.

Не в ее словах, не в ее. В нем, это уже было, да, это было в нем.

О, конечно, жизнь продолжается, не правда ли? Сьюзен возвращается в Лондон, повторяются дни, солнце заходит и восходит вновь. Колотясь, движется кровь в висках, виски отражают ужас мысли, а разум убегает от этого в активную повседневность. Мир никак не может подойти к концу, пока отрезаны нити разумной позиции, отношения к нему. Более неподвижный, чем когда-либо, посреди всего этого, он задержал движения. Он оказался не в состоянии взяться за работу. Все, на что он смотрел или чего касался, представлялось ему неясным, бессмысленным, обманчивым. Комнаты его виллы наполняли его только болью и пустотой, и любая книга, за какую бы он ни брался, скорее усугубляла, чем успокаивала его сомнения; примитивная телевизионная связь скорее раздражала, чем исцеляла его.

Прошла неделя после отъезда Сьюзен, достаточно времени, чтобы понять, что на ране не образуется корка, что никакие узлы не свяжут нить снова. Он направился в бар и принялся топить себя в дискуссии со своим старым приятелем, бренди. Это там, сидя за одним из столиков возле каменистой улицы, он повстречал Гектора.

Он наблюдал за ним, выходящим с городской площади, потеющим на полуденном солнце; тот утирал испарину с лица и лба носовым платком, вытащенным из нагрудного кармана его легкого костюма. Он был крупным человеком, и заполнял этот костюм по самые швы. Было в нем что-то от торговца машинами или картежника, что-то резкое и тупое. Его рубашку украшал неистовый цветастый узор. У шеи она была расстегнута, чтобы выставить на обозрение золотую букву "Г" на золотой цепочке; на его левом запястье было еще золото-массивные, экстравагантные часы, подходящие его массивной экстравагантной персоне.

Никто не знал настоящего источника его состояния, но оно обычно считалось непомерным. Шесть месяцев назад он купил одну из больших вилл на вершине холма, и незамедлительно преобразовал ее незамысловатое изящество в своей изобилующей фонтанами и кондиционированным воздухом, мраморной манере. Теперь поговаривали, что он всегда вступал во владение в подобном духе, покупая и потроша красивые старинные дома, чтобы их "модернизировать". Из-за этого эмигранты смотрели на него без особой любви, боясь, что прибытие других жителей, поощряющих его стиль, разрушит неиспорченный городок, который они нашли и заселили-для удобства забыв, что он таким образом уже был испорчен ими самими.

Дэвид слышал разговоры о Гекторе, но никогда по-настоящему не интересовался такой кровосмесительной спекуляцией; изредка они встречались на улице, но никогда не обменивались чем-то большим, чем молчаливый кивок полуузнавания. До сегодняшнего дня он находил все, что ему было известно об этом человеке, его деятельности, его возможных грехах и святынях, просто скучным; но теперь, сам утонувший в яме скуки, в трясине инертности, он приветствовал его сквозь зачатки алкогольного тумана дружеской улыбкой и протянутой рукой. Гектор, как ни странно, ответил подобным образом; может быть, у него был чрезвычайно хороший или плохой день, побуждающий его к товарищеской псевдо-приветливости за бутылкой. В любом случае, он пожал предложенную руку с ослепительной золотозубой улыбкой и уселся за столик Дэвида. Так начались неправдоподобный питейный альянс и пьяная беседа.

Время и бренди бежали быстро; подогретые последним, они продвигались через традиционные и предсказуемые темы: город, погода, туристы. Долгое время они сохраняли свое молчание и свою наружность на месте.

Внезапно смерклось. Они бросили наливать по отдельности, и теперь бутылка бренди стояла на столе между ними; они уже уделили ей должное внимание. С угасанием света их настроение изменилось, и теперь, ощутимо неловкие, уныло глядящие вдоль улицы в одну и другую стороны, они оказались охвачены неясной меланхолией, что приходит после затянувшейся выпивки. Алкоголь выдавливал из них слова, они продвигались к самораскрытию, хотя и только в смысле минимализма незнакомых людей: каждый искал скорее симпатии, чем понимания. Они сохраняли дистанцию, никто не хотел выбираться слишком далеко на свет. Словно рассеянные актеры труппы, перегруженной ролями и постановками, они начинали представление друг для друга, высказывая друг другу свои монологи,-но выговаривали реплики из различных пьес. Только когда алкоголь еще больше оцепенил языки и умы, они в достаточной мере отошли от своих обычных привычек, чтобы даже сойтись в своих темах. Пришло время вопросов-прямых, резких, неразрешимых,-как это всегда случается.

- Был когда-нибудь женат?-спросил Гектор. Когда выпивка возобладала над ним, его манера стала резкой и отрывистой; и в лучшие времена не самом спокойном и уживчивом из людей, сейчас в нем почти было что-то от отставного офицера армии, несмотря на золотые побрякушки и некую резкость кокни в голосе. Человек, чтобы рубить руки, возможно, но не слова. Когда это произошло, ответ Дэвида был подчеркнутым, настолько близким к подмигиванию, насколько это можно выразить голосом.

- Нет, нет- Я, ну, сожительствовал какое-то-короткое-время; но я никогда фактически не связывал себя клятвами.

- Помешало бы твоему писательству, а?-в этом прозвучала нотка недоброжелательства или презрения, и Дэвид был готов откликнуться на воображаемый вызов; но его собеседник, очевидно, воспринимал это лишь как отступление от темы. Налив себе еще бренди, тот вернулся к изначальному предмету разговора.-Я сам большой приверженец брака; состоял в нем три раза, собственно говоря.

- Три раза? Не сказать, чтобы это соответствовало обычаям!

- Слышь, теперь я видел это со всех точек: был разведенным, вдовцом--голос Гектора смолк; очевидно, он углубился в прошлое, и Дэвид испытал укол неудобства.

- Не, не за что, мне это пофигу,-произнес большой человек, оборвав Дэвида и его смущение.-Они обе были коровы, первые мои две жены. Да, несчастье, что Изабель умерла- бывает. Это не меняет того факта, что она была при жизни коровой. Неважно, суть не в этом: дело не в неправильном обычае, дело в бабах- одна была сука, а другая потаскуха, и обе они были коровы; моя ошибка- но на этот раз- Но я все равно приверженец, стойкий приверженец.

Голова Гектора покачивалась, а глаза затуманились. Это была самая длинная речь, что он выдал за всю их беседу, возможно, он открылся настолько, насколько мог. Дэвид, однако, все еще озабоченный подразумеваемым или неявным нерасположением к его "творчеству", не мог удержаться от быстрого испытания.

- В таком случае я удивлен,-подбирая слова,--если у тебя было несколько провалов, что ты все еще приверженец, что ты прошел через это опять. Может быть- Ну, я хочу сказать, людям на самом деле свойственно вступать в брак, да, даже если он строгий и легальный? Ты не кажешься- Слушай, я конечно не знаю, но ты так легко называешь их "коровами"-это не очень-то человечные воспоминания о них, а? Вероятно, ты на самом деле не думал о них, как о людях, когда вы женились, и это-

- Они были моими чертовыми женами, когда мы женились!-кулак Гектора начал колотить по столу, подчеркивая смысл.- Ради Христа, вся эта бодяга, равенство, и разделение, и обхождение, и почтение-все это хорошо заранее, все это делают, ты должен это делать. Но когда клятвы принесены, ты просто забываешь об этом, эта женщина твоя жена, она принадлежит-

- Что не так? Единственный чертов взгляд на женитьбу, если спросить меня, а тебе лучше спросить меня, потому что сам ты вообще ни черта не сечешь!

- Если ты имеешь в виду, что это старомодно, то меня устраивает, так и должно быть. Все-хреновы стервы и либералы-хотят в наше время это опровергнуть, но все просто и очевидно: мужчина по природе доминирует, а любая баба, которая с этим не согласна, относится к самым последним лесбиянкам и ей нечего делать на кухне.

- Где, по-видимому, ты считаешь, должна оставаться жена?

Гектору даже не понадобилось шевельнуть головой, чтобы подтвердить свое согласие. Их голоса повышались, но они скорее спорили сами с собой, чем друг с другом; теперь они поспешно погрузились в молчание, боясь разрушить то-пьяное-понимание, которого ранее достигли. Счастливые люди так не спорят, только действительно отчаявшиеся делают это после такой паузы. Ясно, что, если вечеру предстояло продолжиться, им нужно было увести беседу прочь от неустойчивости их противоположных убеждений. Очевидно, это зависело от Дэвида-возобновить разговор; это было в его природе: начать говорить все о том же, но менее едкими словами. Все-таки позиция Гектора была настолько диаметрально противоположна его собственной, что он оказался заинтригован ею и лично, и (о, да, несмотря на Сьюзен, несмотря на его теперешнюю тоску, он все еще рассматривал себя, как профессионала) профессионально.

Взбалтывая бренди в стакане и слова у себя во рту,-Извини, я, это, немного перешел черту-это твоя жизнь- так или иначе, ты говоришь, что все это в прошлом- Теперь все в порядке? Сколько времени ты в браке со своей теперешней женой?

- Джейн? О, всего лишь восемнадцать месяцев- и ты прав, на этот раз все так, как и должно быть в браке. Представляешь, я ее знаю много лет.

- Да, натурально, с тех пор, как ей исполнилось шесть.

- Да?-внимание Дэвида пробудилось, будто змея, избавившаяся от кожи пьянства.-Сколько ей теперь?

- Двадцать. Понимаешь, я знал ее отца; он был моим близким деловым партнером, и я бывал у него довольно часто. Она всегда была красивой маленькой девочкой- называла меня дядей Гектором, не знаю уж, помнит ли она. Я стал для нее отцом почти в такой же степени, как и Гарри. Неважно, неважно, это все давно прошло. Понимаешь, Гарри умер, вот, и я не видел ее после этого много лет; она, конечно, выросла, университет и так далее. Тем временем у меня были Изабель и Кэрол- встретил ее фактически на похоронах ее матери-

- Как необычно,-высказался Дэвид, но ему на самом деле вовсе ни к чему было вытягивать историю: Гектор, уже изрядно навеселе, был вполне готов рассказать ее сам с тем, чтобы компенсировать образовавшееся ранее напряжение между ними.

- Да- Как бы там ни было, она находилась в хреновом положении; ей всегда было трудновато уживаться с людьми, и с ней произошло что-то вроде нервного срыва- она была просто в панике. У меня оказалось немного свободного времени,-как я сказал, это было сразу после Кэрол,-и я взял ее в круиз, чтобы она обо всем забыла. Ну и это как бы произошло: она выросла, конечно, но совершенно одна- ну, я знал, что она меня уважает-и вот. Слушай, я рад сообщить, что замужество сделало из нее настоящую женщину, теперь уже совсем не нервная, любит вечеринки, чудесная домохозяйка-

- Так вот каким, да? Вот каким должен быть брак?

Было что-то трогательное, почти детское в его заявлении. Но-?

- Однако, тут, наверно, большая разница в возрасте?-спросил Дэвид.-Сколько тебе, тридцать восемь, тридцать девять? С этим есть проблемы?

- Но взгляды-на брак, например,-наверняка с годами изменились. Не отличаются ли ее взгляды от твоих из-за разницы в возрасте?

- Я полагаю, ты имеешь в виду, она не такая старомодная?-они оба позволили себе улыбнуться этому, а Гектор продолжал.-Ну, по моему опыту она бы не осталась моей женой так долго, если бы не сменила один-другой взгляд. Она это сделала; все в порядке; она пообещала повиноваться-

- Как насчет секса?-спросил Дэвид, хотя про себя строил догадки, избивал ли этот человек свою жену, или нет, чтобы добиться такой покорности; этот путь был, возможно, кратчайшим. Однако сам вопрос был встречен сдержанно.

- Скажу совершенно открыто, между моей женой и мной кое-что есть.-Дэвид подавил смешок непреднамеренной игре слов.-Это тебя не касается.

- Извини, если я кажусь навязчивым,-он ухитрился натянуть на свою усмешку маску, по крайней мере, для глаз другого напившегося.-Я спрашивал не конкретно о сексе. Смотри, мы можем также допустить, что наши отношения к браку полярны- и ты единственный из нас, у кого есть практический опыт нахождения в этом положении. Далее, я признаю, что во взаимоотношениях в момент женитьбы наступает фундаментальная перемена- Мне просто интересно увидеть, куда именно тебя твоя позиция в конечном счете ведет, добраться до сущности этой позиции, наверное.

- Это, тем не менее, не делает мою сексуальную жизнь касающейся тебя, не так ли?

- Нет, конечно, нет. Позволь мне высказать это иначе, немного окольным путем. Возможно, если я предложу тебе ситуацию-в надежде, что ты никогда с такой не сталкивался, и не столкнешься в будущем; возможно, твоя реакция скажет мне о том, каким ты видишь брак, больше, чем любые прямые вопросы и ответы?

- Что бы ты сделал--пауза, чтобы подчеркнуть "бы".-Что бы ты сделал, если бы застал свою жену в постели с другим мужчиной? Ясно, это для любого было бы изменой, но поскольку ты считаешь, что она в такой степени твоя рабыня-?

Гектор, уставившийся на дно своего стакана бренди, казалось, забыл о его словах, и вопрос на губах Дэвида замер в предчувствии потенциально опасного будущего их собственных суждений. Он был сам не уверен, сменить ли ему курс, или начать сызнова, или зондировать дальше, и выпивка подтолкнула его к последнему варианту.

Но Гектор поднял голову и сразу оборвал его слова пристальным взглядом, глазами, на мгновение просветлевшими, ожесточившимися, прояснившимися. Осанка, которая ранее не распрямляла его плечи, и безжалостность того, чем бы он ни занимался, проявилась в его позе, физическая сила бойцовой собаки. Внезапно его руки показались созданными из одних только стальных мускулов, его кисти-одни только кулаки. Наступил напряженный выразительный момент молчания, бесстрастный голос в голове писателя гудел: "Так, так-" Когда тот заговорил, его голос исходил изнутри, из какого-то дергающегося в мозгу синапса, который, в свою очередь, приводил к трепету мышц челюстей, висков и запястий.

- Это было бы очевидно,-произнес он, скрежеща словами, как старый, зачерствелый чеддер.-Знаешь, мои ружья со мной, а если не они, то у меня есть руки-

Напряжение ушло из его тела; электричество утекло в землю. Сложная маска опьянения вновь опустилась на черты его лица. Дэвид сидел с открытым ртом, как человек, взобравшийся на ринг в ожидании бокса, чтобы обнаружить, что схватка была по каратэ. Обеспокоенный, испытывающий дрожь первобытного осознания, пробегающую вдоль позвоночника, он попытался выдать какой-то односложный ответ, но собеседник-теперь его очередь вернуть разговор в норму, рассеять напряженное мгновение-отмахнулся от него и продолжил.